ГЕНРИ ДЖОРДЖ

ПОКРОВИТЕЛЬСТВО ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ
ИЛИ СВОБОДА ТОРГОВЛИ

Исследование тарифного вопроса

1886

Все испытайте, хорошего держитесь

[Henry George. Protection or Free Trade (1886).
Джордж Г. Покровительство отечественной промышленности или свобода торговли. –
М., Типо-литография «Русскаго Товарищества печатного и издательскаго дела», 1903. 326 с.
(Издание «Посредника» для интеллигентного читателя. XCVII. Пер. с англ. С. Д. Николаева).]


Покровительство или Свобода торговли 1 часть;
Покровительство или Свобода торговли 2 часть;
Покровительство или Свобода торговли 3 часть;

————————————

Предисловие
Глава I. Введение
Глава II. Предварительные замечания
Глава III. О методе
Глава IV. Покровительство как всеобщая потребность
Глава V. Покровительственные единицы
Глава VI. Торговля
Глава VII. Производство и производители
Глава VIII. Тарифы для дохода
Глава IX. Тарифы для покровительства
Глава Х. Поощрение промышленности
Глава XI. Отечественный рынок и внутренняя торговля

————————————
————————
————

Предисловие

Эта книга представляет собой попытку определить, что лучше согласуется с интересами трудящегося люда: покровительственная система или свободная торговля, и затем привести к общему соглашению относительно этого предмета тех людей, которые действительно желают поднять вознаграждение за труд.

Я не только прошел тот путь, который обыкновенно проходят, и не только разобрал те аргументы, которые обыкновенно пускаются в ход, но, подвинувшись в исследовании вопроса далее, чем решались заходить когда-либо обе спорящие стороны, пытался также открыть причину, вследствие которой покровительственная система сохраняет свою власть над народной мыслью, невзирая на полное раскрытие ее заблуждений; старался наметить связь между тарифным вопросом и теми, еще более важными общественными вопросами, которые вскоре должны будут сделаться “злобою дня”, и стремился показать, к каким радикальным мерам логически приводит принцип свободной торговли. Вместе с тем, выясняя ложность верования, будто тарифы могут покровительствовать труду, я не уклонялся от признания тех фактов, которые придают жизненность этому верованию, но, исследуя их, показывал, как мало, с одной стороны, трудящиеся люди могут ожидать от простой реформы тарифа, ошибочно именуемой “свободной торговли”, и как много, с другой стороны, могут ожидать они от истинной свободы торговли. Приведя таким образом в соответствие истины, усмотренные фритредерами, с фактами, послужившими протекционистам для придания правдоподобия их теорий, мне думается, я подготовил почву, на которой люди, разделяемые, по-видимому, непримиримым различием взглядов, могут соединиться для того полного приложения принципа свободной торговли, которое обеспечит и наибольшее производство и наилучшее распределение богатства.

Подвинув, таким образом, исследование, за пределы, у которых останавливались Адам Смит и следовавшие за ним писатели, мне кажется, я освободил назойливый тарифный вопрос от его наибольших трудностей и расчистил путь к окончанию спора, который, иначе, мог бы продолжаться неопределенное время. Достигнутые нами заключения придали и самой доктрине свободной торговли, вместо оскопленной формы, в какой проповедовали ее английские экономисты, ту полноту, в какой она представлялась предшественникам Адами Смита, – тем знаменитым французам, от которых ведет свое начало девиз Laissez faire и которые, при всей запутанности своей терминологии и ошибочности метода, усматривали, однако, основную истину, все время игнорируемую фритредерами.

Короче, я стремился произвести настолько беспристрастное и полное исследование тарифного вопроса во всех его фазах, чтобы люди, для которых наш предмет представляет собой запутанный лабиринт, могли достигнуть ясных и твердых заключений. И я верю, что при этом мне удалось несколько сообщить движению, теперь трусливому, страстность и силу радикального убеждения; воспрепятствовать разделению на враждебные лагери людей, которых должна соединять общая цель; придать усилиям к освобождению труда более определенное направление и искоренить то верование в противоположность национальных интересов, которое побуждает народы, даже родственные по крови и языку, смотреть друг на друга, как на естественных врагов.

Чтобы отклонить от себя обвинение в подборе нелепостей, я цитирую, ссылаясь на доводы протекционистов, главным образом одного из новейших писателей, который, видимо, признается американскими протекционистами за авторитетного выразителя их взглядов, – Томсона (Thompson), профессора Пенсильванского университета.

ГЛАВА I
Введение

На нижеследующих страницах и предполагаю разобраться в одном тревожном вопросе, без разъяснения которого не может быть и речи о сколько-нибудь действительных общественных реформах: в вопросе, могут ли или не могут покровительственные тарифы помогать тем людям, которые добывают себе средства к жизни своим трудом.

Этот вопрос важен и сам по себе, но он особенно важен из-за того, что предполагается им, что скрывается за ним. Его рассмотрение не только должно пролить свет на некоторые другие общественно-экономические проблемы, но должно также повести непосредственно к выяснению того великого вопроса о трудящихся, так называемого “рабочего вопроса”, который с каждым днем выдвигается все ближе и ближе на очередь во всех странах цивилизованного мира. Вопрос, в котором мы предполагаем разобраться, есть вопрос о направлении, – вопрос о двух расходящихся дорогах, из которых мы должны выбрать одну.

Так или иначе, а нам приходится считаться с тарифным вопросом. Ибо всюду в цивилизованном мире он составляет предмет государственной практики. Там, где царит покровительственная система, всегда оказывается более или менее деятельное меньшинство, стремящееся ее ниспровергнуть, – причем постоянно затрагивают сферу политической деятельности и непрерывные изменения в существующих тарифах. А там, где укоренилась свободная торговля, то и дело поднимают головы приверженцы покровительственной системы. У нас, в Соединенных Штатах, уже для всякого очевидно, что тарифный вопрос представляет из себя великий политической вопрос ближайшего будущего.

Внимание целого поколения было поглощено в нашей стране противоневольнической агитацией, затем – войной, к которой она повела, и теми проблемами, которые создала эта война. Эра эта миновала и теперь наступила новая, когда экономические вопросы сами собой начинают выдвигаться на первый план. Из них же первым вопросом, на котором скоро должны будут обрисоваться партийные разграничения и разгореться партийная вражда, является тарифный вопрос.

Прийти к сколько-нибудь ясным заключениям по этому вопросу есть дело первой необходимости не только для лиц, добивающихся политического главенства, но и для всякого, кто хочет с разбором пользоваться своим влиянием и голосом. Особенно же необходимо это для людей, которые стремятся к освобождению трудящихся. Одни из этих людей стоят теперь в рядах защитников покровительственной системы, другие – в рядах ее противников. Такой разлад, грозящий сделать политическими врагами людей, преследующих одну и ту же конечную цель, не должен иметь места. Одно из двух должно быть истиной: или может покровительственная система улучшить положение трудящихся и поднять заработную плату, или не может. Если может, – то это должны знать люди, чувствующие, что труд стоит не в закономерных условиях и не получает справедливого вознаграждения; пусть они соединятся тогда, и не только поддерживают существующее таможенное покровительство, но требуют даже еще большего его развития. Если не может, – то надо признать тогда покровительственную систему за обман и ловушку, ибо она, даже и не причиняя положительного вреда рабочим классам, развлекает внимание и разделяет силы. Чем скорее будет понято, что таможенные тарифы не могут поднять заработной платы, тем скорее люди, желающие поднять ее, найдут к тому какое-нибудь другое средство. Знание, каким образом что-либо не может быть сделано, есть первый шаг к знанию того, каким образом оно может быть сделано.

В этом исследовании я пытался придти к несомненным заключениям по вопросу о том, что лучше согласуется с интересами людей, живущих своим трудом: покровительственная система или свободная торговля. Я расхожусь с теми лицами, которые утверждают, что государству нет дела до размера заработной платы. Я присоединяюсь к людям, которые признают, что повышение заработной платы по праву должно составлять предмет государственных забот. Поднять заработную плату и сохранить ее на известной высоте есть великая цель, к которой должны стремиться лица, живущие своим трудом; и рабочие классы правы, поддерживая все те меры, которые ведут к этой цели. Они не поступают при этом себялюбиво; ибо хотя вопрос о заработной плате есть наиболее важный вопрос для рабочего люда, но он есть, вместе с тем, наиболее важный вопрос и для всего общества. Все, что улучшает положение самого низкого и широкого общественного слоя, соответствует истинным интересам каждого человека. Где будет высокая заработная плата обыкновенного рабочего и где будет легко найти прибыльное занятие, там и благосостояние будет всеобщим. Где заработная плата достигнет наивысшей нормы, там будет самое широкое производство богатства и самое равномерное его распределение. Там будет наиболее развит дух изобретения, и мозг искуснее будет помогать руке. Там будет наивысшее благосостояние, самое широкое распространение образования, наибольшая чистота нравов и самый возвышенный патриотизм. Если мы хотим, чтобы народ был здоров, счастлив, образован и добродетелен; если мы хотим, чтобы правительство было неподкупно, твердо опиралось на волю народа и чутко отзывалось на его потребности, – то наша первая обязанность должна состоять в том, чтобы поднять заработную плату и удержать ее на должной высоте.

Я признаю прекрасными и достойными похвалы те цели, которые выставляют защитники покровительственных тарифов. И я предполагаю только исследовать, ведут ли на самом деле покровительственные тарифы к этим целям. Чтобы сделать это надлежащим образом, я хочу разобрать те основания, на которые опираются защитники покровительственных тарифов, рассмотреть то действие, какое имела бы противоположная политика свободной торговли, и останавливаться в исследовании, лишь приходя к заключениям, которые будут представляться вполне надежными.

Некоторым лицам наше предприятие может показаться слишком смелым и рискованным. В течение целого столетия ни один вопрос общественной важности не обсуждался столь многосторонне и настойчиво, как вопрос о покровительственной системе или свободной торговле. И тем не менее в наше время вопрос этот представляется столь же далеким от решения, как и в прежние времена. Многие прямо считают его за вопрос, по которому невозможно прийти к сколько-нибудь определенным заключениям, а большинство прямо видит в нем вопрос слишком сложный и темный для того, чтобы его могли понять лица, не прошедшие длинной школы.

Да, это поистине безнадежный взгляд. Мы можем спокойно предоставлять многие отрасли знания ведению тех лиц, которые посвящают себя специальному их изучению. Мы можем без опасения принимать то, что химики говорят нам о химии, астрономы об астрономии, филологи о развитии языка и анатомы о внутреннем строении нашего тела. Ибо не только никакой денежный интерес не может извращать суждения в таких областях знания, но и обычные обязанности человека и гражданина не требуют специального их изучения. Огромная масса народа может иметь обо всем этом самое грубое представление и, однако, жить счастливой и полезной жизнью. Иное дело вопросы, которые касаются производства и распределения богатства и потому имеют ближайшее отношение к благосостоянию и средствам существования людей. Разум, который один только может быть надежным руководителем в вопросах такого рода, должен быть тут разумом массы, ибо при решении этих вопросов общественное мнение, а не мнение ученого меньшинства, находит свое выражение в законодательстве.

Будь знание, потребное для надлежащего управления общественными делами, подобно знанию, потребному для предсказания затмения, производства химического анализа или прочтения клинообразной надписи, или будь оно подобно знанию, потребному в любой отрасли искусства или ремесла, – и скоротечность человеческой жизни, равно потребности животной природы должны были бы осудить народную массу на вечное невежество в вопросах, ближайшим образом касающихся ее средств к жизни. Будь это так, и мы должны были бы оставить всякую мысль о народном правлении. Сопоставляя засвидетельствованный историей факт, что народ никогда не может полагаться на какую-либо часть из своей среды в деле регулирования его заработков, с тем фактом, что масса никогда не в силах будет понимать действия регулирующих постановлений, мы должны были бы представлять себе будущее состояние человечества не иначе, как в виде огромной массы, своекорыстно управляемой маленькой кучкой людей.

Но этого нет. Политическая экономия есть наука о человеческих агрегатах, и ее законы суть законы, в которых может разбираться каждый из нас сам по себе. Что требуется для их выяснения, так это не длинные ряды статистических цифр и не подбор внимательно проверенных фактов, а лишь тот род свободного мышления, когда человек, удерживая на виду различие между частью и целым, ищет отношения между привычными для него явлениями, – род мышления, одинаково доступный как для ученого, так и для неученого.

Может ли покровительственная система увеличивать народное благосостояние или не может, может ли она быть благодетельной для трудящихся или не может, – это вопросы, которые, по самой природе своей, должны допускать возможность окончательного решения. И если горячий непрерывной спор между приверженцами покровительства и защитниками свободной торговли до наших дней не привел ни к чему определенному, то зависело это отнюдь не от трудностей, присущих самому предмету. Отчасти это объясняется обстоятельством, что в споре замешаны были могущественные денежные интересы, а если бы – как справедливо заметил Маколей, – крупным денежным интересам было на руку отрицание всемирного тяготения, так не было бы недостатка и в людях, оспаривающих самые очевидные физические факты. Но объяснить вполне, почему множество благородных людей, не служащих никаким специальным интересам, до сего времени еще расходится в своих суждениях по занимающему нас предмету, мне кажется, можно не иначе, как допустив, что самое обсуждение предмета не было доведено достаточно далеко, чтобы выяснилась та полная истина, которой, так сказать, приводятся в созвучие все частичные истины.

Справедливость такого допущения подтверждается и на деле теперешним положением спора. Я не знаю в литературе предмета ни одного сочинения, в котором исследование должным образом доведено было бы до конца. Относительно влияния покровительственной системы на производство богатства, вероятно, было сказано все, что только можно сказать; но та часть вопроса, которой затрагивается заработная плата и которая имеет дело, главным образом, с распределением богатства, до сего времени не была еще рассмотрена с надлежащей полнотой, тогда как именно эта часть составляет самое ядро спора, самые тайники его; и оставить ее без обстоятельного исследования значит сохранить постоянный источник путаницы и заблуждений, которыми будет затемняться даже и то, что само по себе было бы достаточно ясно.

Нетрудно заметить и причину указанного упущения. Политическая экономия – самая простая из наук. Она есть лишь умственное признание в отношение общественной жизни тех законов, которые инстинктивно признаются людьми в своем нравственном выражении и которые заключаются в простых учениях Того, Кому так радостно внимал черный народ. Но, подобно христианству, политическая экономия извращалась учреждениями, которые, отрицая равенство и братство людей, устанавливали поклонение авторитетам, подавляли дух исследования и искажали соответственно чувство и мысль людей. Апостолы и учителя этой науки почти неизменно принадлежали к тому классу общества, который не выносит сомнений в установлениях, отдающих плоды труда людям праздным, или находились в подчиненном к нему отношении. По своему положению они были подобны врачам, приглашенным сделать диагноз при условии не открывать сколько-нибудь неприятной истины. При возмутительных общественных порядках, господствующих всюду в цивилизованном мире, политическая экономия, в ее смелом развитии, должна была бы привести к заключению, которые, как лев, встали бы на пути людей, питающих нежность к “законным правам”. Но от академий и университетов нашего времени, как от древнего синедриона, тщетно было бы ждать возвещения истин, неприятных для “сильных мира”.

Адам Смит доказал с достаточной ясностью, что покровительственные тарифы стесняют производство богатства. Но – профессор университета, наставник и пенсионер герцога Бекклу, кандидат на правительственную должность – Смит считал неблагоразумным идти дальше или, что более вероятно, не видел необходимости идти дальше из-за условий времени и места. Во всяком случае в своем великом исследовании он не обратил внимания на причины, вследствие которых “то первоначальное положение, когда производимое трудящимися составляет естественное их вознаграждение или их заработную плату”, заменилось другим положением, когда естественной заработной платой стала казаться та часть из производимого трудящимися, которой достаточно только для поддержания их жизни. Вслед за Смитом явился Мальтус, чтобы формулировать доктрину, которая сваливает на Создателя ответственность за нужду и порок, вытекающие из человеческой неправды, – доктрину, которая помешала затем исследовать то, что не было исследовано Смитом, даже такому благородному и просвещенному человеку, как Джон Стюарт Милль. В изданиях Лиги борьбы против хлебных законов содержатся указания на то, что если бы борьба из-за английских хлебных законов затянулась на более долгое время, то обсуждение предмета могло бы зайти далее вопроса о фискальном или покровительственном тарифе. Но борьба закончилась, сравнительно, скоро, и капиталисты Манчестерской школы были удовлетворены. При следующих обсуждениях предмета английские приверженцы свободной торговли, за редкими исключениями, не двигались уже дальше, а американские защитники свободной торговли старались только не отставать от своих английских единомышленников.

С другой стороны, и приверженцы покровительственной системы подобным же образом побаивались касаться щекотливого предмета. Они восхваляли достоинства покровительственной системы, выставляя на вид то обстоятельство, что ею увеличивается спрос на труд; но они не спрашивали себя почему люди могут нуждаться в увеличении спроса на их труд. Они утверждали, что покровительственная система повышает размер заработной платы, но не объясняли, чем вообще определяется ее размер. Наиболее способные из них, под предводительством Кэри, отбросили Мальтусову доктрину, но только для того, чтобы поставить на ее место другую, равно несостоятельную. А их оптимистической теорией, долженствовавшей препятствовать исследованию тяжелого положения трудящихся, воспользовались затем континентальные приверженцы свободной торговли для подавления агитации сторонников экономических реформ.

Что спор между приверженцами покровительственной системы и защитниками свободной торговли пока еще не был доведен до его логических заключений, о том свидетельствует самое положение спорящих сторон. И протекционистам, и фритредерам, видимо, одинаково не хватает смелости в их убеждениях. Если покровительственная система обладает такими достоинствами, какие ей приписывают, то зачем же тогда ограничиваться лишь сокращением ввоза из чужих стран? Если она действительно “увеличивает спрос на труд” и подымает заработную плату, то зачем же не пойти дальше в приложении благодетельного принципа в такое время, когда сотни тысяч людей ищут работы, а заработной платы хватает лишь на одно голое животное существование? С другой стороны, если истинен принцип свободной торговли, то разве не должна казаться смешным и недействительным приложением его простая замена покровительственного тарифа фискальным?

Есть рассказ о дух рыцарях, которые стояли с противоположных сторон щита и знай себе спорили о его цвете, тогда как любому из них стоило лишь подвинуться несколько вперед, чтобы открыть истину, разрешающую спор. В подобном положении стоят теперь друг против друга протекционисты и приверженцы свободной торговли. Примем тогда на себя обязанность продолжить исследование, к чему бы оно нас ни привело. Не подлежит сомнению, что для полного понимания тарифного вопроса нам придется оставить позади тарифный вопрос в том смысле, как его обыкновенно понимают. Но тогда-то, быть может, мы и достигнем почвы, на которой окажется возможным примирить честные разногласия мнений и объединить в гармоническом сочетании факты, кажущиеся противоречивыми.

ГЛАВА II
Предварителььные замечания

Теория покровительства, без сомнения, пользуется наиболее общим одобрением. Сорок лет тому назад весь цивилизованный мир основывал на ней свою политику. С того времени теорию эту бросила, из всех крупнейших стран, лишь одна Великобритания. Однако и в ней в последние годы обнаруживается расположение к протекционизму; к нему же тяготеют и все ее колонии, достигающие самостоятельности.

Тем не менее нелишне будет заметить, что общее одобрение какого-либо верования также в отношении многих верований, теперь признанных уже за безусловно ложные. Особенно же мало значения может иметь это одобрение в отношении теорий, опирающихся, подобно теории покровительства, на могущественные личные интересы. В истории человечества немало примеров того, как обеспечивалось признание за самыми чудовищными доктринами, именно, благодаря содействию специальных интересов, способных организоваться и действовать сообща. И нам стоит лишь оглянуться вокруг, чтобы увидеть, как сильно влияет на образование общественного мнения и составление законов ничтожный специальный интерес и как слабо – интерес общий, хотя бы и крупный. Общее дело всегда есть ничье дело, и общий интерес ничей интерес. Два или три обывателя приморского города заметят, что постройка таможни или углубление гавани может помочь им набивать карманы; кучка владельцев серебряных рудников решит, что для них будет очень хорошим делом, если правительство станет складывать в запас ежемесячно серебра на несколько миллионов; строитель судов сообразит, что для него будет выгодна починка бесполезных броненосцев или постройка ненужных крейсеров, – и вот ничтожные личные интересы оттесняют на задний план крупные интересы всего народа. Кажется, ясно, что долговое обязательство, прямо исходящее от правительства, имеет, по меньшей мере, такую же цену, как обязательство, опирающееся на правительственную гарантию. Однако специальные интересы оказались у нас достаточно сильными, чтобы установить и поддерживать смешанную систему денежного обращения, для которой нельзя указать иного основания, кроме выгоды нескольких лиц.

Люди, специально заинтересованные в покровительственных тарифах, легко приходят к убеждению, что покровительственная система благодетельна для всех. Непосредственность их интереса дает им энергию распространять свои взгляды, а обладание обширными средствами (известно, что в покровительствуемых отраслях промышленности заняты крупные капиталы) и готовность при случае тратить деньги на распространение своих доктрин делают их способными оказывать огромное влияние на органы общественного мнения. Свободная торговля, напротив, не представляет никаких особенных выгод для какого-либо частного интереса, а при теперешнем состоянии общественной нравственности благодеяния или обиды, касающиеся всей массы народа, не чувствуются людьми так глубоко, как благодеяния или обиды, касающиеся кого-либо в отдельности.

Я не хочу сказать, чтобы одних денежных интересов, затрагиваемых покровительственной системой, было достаточно для объяснения широкого распространения ее теорий и упорной привязанности к ним. Но ясно все же, что интересы эти составляют силу наиболее могучую в деле образования общественного мнения и воздействия на законодательство. А этот факт, подрывая значение широкого распространения покровительственной системы, должен побудить людей, верующих в покровительство из-за расточаемых ему похвал, обратиться к самостоятельному рассмотрению вопроса.

Покровительственная система всегда встречает, затем, деятельного союзника в тех национальных предрассудках и ненависти, которые суть отчасти причина, а отчасти следствие войн, превративших летописи человечества в историю кровопролития и опустошений, – в тех предрассудках и ненависти, которые повсюду являлись средством, порабощавшим массу ее же собственными силами.

В первой половине столетия нашего национального существования американские протекционисты указывали на покровительственный тариф в Великобритании, как на пример, которому должно следовать; но с того времени, как эта страна, в 1846 году, бросила покровительство, американские приверженцы его стали уже пользоваться национальным предрассудком, говоря постоянно о покровительстве, как об американской системе, а о свободной торговле, как о британском изобретении. Подобным же образом теперь они пользуются враждой против всего английского, которую породили в сердцах ирландцев долгие угнетения и обиды, и политические ораторы последнего времени призывают американских ирландцев “воспротивиться введению в Америке английской теории свободной торговли, которая применялась с таким успехом для уничтожения промышленности и угнетения народа в Ирландии”.

Хотя бы свободная торговля и возникла первоначально в Великобритании, но не допустить ее из-за этого было бы столь же нелепо, как отказаться от нашего родного языка из-за того, что его родиной была Англия, или вернуться к мускульной и водяной силе из-за того, что паровые машины были впервые введены в Великобритании. Однако на самом деле свободная торговля не более английского происхождения, чем привычка ходить на ногах. Свободная торговля есть естественная торговля, – та торговля, которая совершается при отсутствии искусственных стеснений. А последняя, вместо того, чтобы быть изобретенной в Соединенных Штатах, достигала уже своей полной силы в Великобритании задолго до того времени, как о ней стали думать в Америке. Было бы ближе к истине сказать, что покровительственная система возникла в Англии, ибо если она, на самом деле, и не возникла там, то там она достигла своего полного развития, и уже из этой страны была перенесена к нам. Реакция против этой системы возникла тоже не в Великобритании, а во Франции, – в среде тех знаменитых людей, с Кенэ по главе, которые были предшественниками Адама Смита и во многом его учителями. Эти французские экономисты были тем, чем не были ни Смит, ни последующие британские экономисты или государственные люди, – истинными приверженцами свободной торговли. Они желали уничтожить не только покровительственные пошлины, но и все налоги, прямые или косвенные, за исключением единого налога с ценности земли; тогда как так называемые британские фритредеры уклонились от этого логического заключения из принципа свободной торговли, и оно встречает теперь со стороны Кобденского клуба столь же резкое противодействие, как со стороны американских протекционистов. Единственный смысл, в каком мы могли бы собственно говорить о “британской свободной торговле”, есть тот смысл, в каком мы говорим о некотором подражании металлу, как о “польском серебре”. “Британская свободная торговля” есть поддельная свободная торговля. Великобритания, в действительности, никогда не пользовалась свободой торговли. Не говоря уже о внутренних налогах, несовместимых с истинной свободой торговли, она до сего времени содержит еще армию таможенных чиновников, пограничных стражников и багажных досмотрщиков, собирая свыше 100 миллионов долларов своего дохода в виде ввозных пошлин. Несомненно, ее тариф есть тариф только ради дохода, но и тариф “только ради дохода” не есть все же свободная торговля. Правящие классы Великобритании допускали лишь столько свободы торговли, сколько соответствовало их классовым интересам, и борьба из-за свободной торговли в этой стране остается еще делом будущего.

С другой стороны, нелепо говорить и о покровительстве, как об американской системе. Оно достигло уже своего полного развития в Европе ко времени основания американских колоний, и в течение всего колониального периода нашего существования Великобритания придерживалась более совершенной системы покровительства, чем любая из применяемых теперь где-либо на свете. Ибо государственные люди Англии стремились насадить в своей стране различные отрасли промышленности не только при помощи покровительственных пошлин, но и путем подавления подобных отраслей промышленности в Ирландии, колониях и всюду на земном шаре, где только могла проявляться английская власть. Нам, несчастным янки, доставались при этом от покровительственной системы лишь одни горькие плоды ее в виде постановлений, направленных к тому, чтобы не допускать американскую промышленность до конкуренции с английской и сделать американскую торговлю монополией англичан.

Раздражение, вызванное этими стеснениями в развивавшихся колониях, было главной причиной переворота, который сделал из нас независимую нацию. Покровительственные идеи, без сомнения, существовали уже в то время в скрытом состоянии среди нашего народа, ибо ими была пропитана умственная атмосфера цивилизованного мира. Тем не менее проводить эти идеи в национальной политике в то время было так мало расположения, что американские представители, при переговорах о мире, старались добиться полной свободы торговли между Соединенными Штатами и Великобританией. В этом им было отказано Англией, которая в то время, да еще и долгое время после того, всецело следовала в своей политике покровительственным идеям. И в период, следующий за переворотом, когда основой Американского союза было призвание Членов конфедерации, никакой тариф не тормозил привоза в американские города.

Принятие конституции сделало возможным федеральный союз, и, чтобы дать независимый доход федеральному правительству, вскоре введены были таможенные пошлины. Но, хотя покровительственная система и стала находить себе приверженцев в Соединенных Штатах, этот первый американский тариф все же был почти номинальным, сравнительно с британским тарифом того времени или с нашим теперешним тарифом. Притом, федеральной конституцией запрещены были тарифы отдельных штатов – мера, открывавшая для приложения принципа свободной торговли такой простор, какого он не получал еще в новое время. И мера эта более ясно, чем что-либо другое, показывает нам, как далек был тогда американский народ от принятия теорий покровительства, уже распространявшихся среди него. Национальная идея не имела тогда той силы, какую она приобрела впоследствии, и если бы покровительство признавалось тогда необходимым, то различные штаты не отказались бы без борьбы от права вводить собственные тарифы.

Да, в сущности, покровительство никогда и не достигло бы в Соединенных Штатах той силы, какой оно достигает теперь, если бы не Гражданская война. Но люди, домогавшиеся покровительства, воспользовались патриотизмом, готовым на всякие жертвы, в такое время, когда понимание всех было сосредоточено на борьбе и матери посылали своих сыновей на поле битвы, и добились таких покровительственных пошлин, о каких они разве никогда и не мечтали. А затем уже нетрудно было сохранить их на этой высоте и во многих случаях даже повысить.

На самом деле покровительственная система столь же мало может быть признана американской, как различие, делаемое в наших армии и флоте между офицерами, имеющими патент и не имеющими патента (унтер-офицерскими чинами), различие не в степени, но в роде; ибо между самым высшим офицером, не имеющим патента, и самым низшим офицером, имеющим патент, всегда остается глубокая пропасть, которую можно уподобить лишь пропасти между белым и черным там, где линия раздела проведена наиболее резко. Это различие есть, исторически, переживание того, что совершалось в армиях аристократической Европы, когда в них назначали офицеров из знати и вербовали солдат из крестьян, и оно было скопировано нами в духе того подражания, которое побуждало нас копировать также другие недемократические обычаи и учреждения. Хотя мы и сохранили это аристократическое различие после того, как оно было брошено в некоторых европейских странах, но оно все же никоим образом не представляет из себя чего-либо американского. И возникло оно не у нас и не стоит оно в соответствии с нашими отличительными идеями и учреждениями. То же и с покровительственной системой. Каковы бы ни были ее экономические достоинства, все же не подлежит сомнению, что она стоит в противоречии с теми представлениями о естественном праве и личной свободе, которые получили национальное выражение в учреждении Американской республики, и на которые мы привыкли смотреть как на наше исключительное достояние. Может ли быть что-либо несообразнее таможенных клятв и обыскивания чемоданов и саквояжей под сенью “Свободы, освещающей мир?”

Что же касается утверждения, будто “английская теория свободной торговли применялась для уничтожения промышленности и угнетения народа в Ирландии”, то на него мы ответим, что в этом случае, наоборот, применялась “английская теория покровительства”. Ограничения, которые британское покровительство налагало на американские колонии, были ничтожны, сравнительно с теми, какие оно налагало на Ирландию. И именно успешное сопротивление колоний подняло дух в Ирландии и повело к великому движению “Ирландских добровольцев”, которые с пушками, носившими надпись “Свобода торговли или – !”, добились отмены этих ограничений и достигли на некоторое время независимости ирландского законодательства.

Могла ли после того ирландская промышленность, бесспорно, задавленная и задушенная британским покровительством, получит какую-либо пользу от ирландского покровительства, это вопрос, который, подобно вопросу о благодеяниях тарифа для Соединенных Штатов, может быть решен лишь путем определения того действия, какое вообще оказывает покровительство на страну, вводящую его. Однако и без этого определения ясно, что свободная торговля между Великобританией и Ирландией, существовавшая со времени союза 1801 года, не была причиной отсталости ирландской промышленности. Ибо одна часть Ирландии все же пользовалась сравнительным благосостоянием, и в ней развивались важные отрасли промышленности, между прочим такие, вроде постройки железных судов, для которых нельзя было бы указать особенно благоприятных естественных условий. Как объяснить этот факт, исходя из положения, будто ирландская промышленность не могла бы быть восстановлена без покровительства?

Спросите частным образом о причине большого благосостояния Ольстера, сравнительно с прочими частями Ирландии, тех людей, которые стараются теперь, перед выборами, убедить американских ирландцев в том, что Ирландия была разорена “британской свободной торговлей”, и вы, вероятно, услышите ответ, который сделался обычным вследствие религиозных предрасудков, – что Ольстер предприимчив и благоденствует благодаря протестантизму, а остальная Ирландия пребывает в лености и бедности из-за католичества. Но истинная причина ясна. Она заключается в том, что вследствие особенностей арендования земли в Ольстере оставалась большая доля из производимого богатства, чем в других частях Ирландии, и народная масса не подвергалась там столь безжалостной травле и притеснениям. На пресвитерианском Скее мы встречаем ту же общую бедность, то же первобытное состояние промышленности, какое мы видим и в католической Коннемаре; и их причину надо искать в одной и той же хищнической системе лендлордизма, которая лишает трудолюбие его плодов и препятствует накоплению капитала. Приписывать отсутствию покровительственного тарифа или религиозным убеждениям отсталость промышленности среди народа, у которого постоянно отбирают почти все, что он производит, столь же нелепо, как приписывать погружение судна на дно потере им статуй, украшающих нос, или окраске его корпуса.

Но более всякого призыва к национальному чувству, по крайней мере у нас, в Соединенных Штатах, народную массу располагало в пользу покровительства различие в положениях, которые заняли спорящие партии в отношении рабочих классов. В начальном периоде своего развития в нашей стране покровительственная система обнаруживала наибольшую силу в тех частях союза, где трудящиеся имели всего более удобств и пользовались наибольшим почетом, тогда как свободная торговля обнаруживала наибольшую силу в тех частях союза, где до самой Гражданской войны преобладало рабство. Политическая партия, успешно боровшаяся с домогательствами рабовладельцев, объявила себя также сторонницей покровительственного тарифа, тогда как люди, стремившиеся разорвать союз, с целью образовать отдельное государство, основанное на праве капитала владеть трудом, воспретили покровительство в конституции, которая была ими составлена. Объяснение этих фактов кроется в том обстоятельстве, что в одной части нашей страны отраслей промышленности, допускающих покровительство, было много, а в другом – мало. В то время, когда американская культура хлопка находилась еще на самых первых ступенях развития, южные плантаторы были довольно склонны пользоваться тяжелой пошлиной на индийский хлопок, да и владельцы луизианских сахарных плантаций всегда выказывали себя упорными приверженцами покровительства. Но когда выращивание хлопка для вывоза сделалось главной отраслью промышленности юга, тогда и покровительство, при отсутствии мануфактур, не только стало в явное противоречие с господствующими интересами юга, но и приняло характер местного налога, которым облагался юг в пользу севера. Это разногласие по тарифному вопросу из-за число местных причин, не имевшее никакого отношения к условиям труда, повело, однако, к тому, что в умах многих людей покровительство ассоциировалось с уважением к труду, а свободная торговля – с его порабощением.

Независимо от этого, многое и в том виде, в каком представлялись обе теории, располагало рабочие классы в пользу покровительства и настраивало против свободной торговли. Рабочие люди сознают вообще, что они не получают должного вознаграждения за свой труд. Они знают, что добиться более высокой платы мешает им конкуренция других лиц, ищущих работы, и они, естественно, склоняются в сторону того учения или политической партии, которые предлагают оградить их от конкуренции. “Это-то и есть цель покровительственной системы”, внушают ее приверженцы. И что бы ни творило на самом деле покровительство, а протекционисты, во всяком случае, открыто выказывают внимание к рабочим классам и во всеуслышание выражают желание воспользоваться средствами правительства с целью поднятия и поддержания заработной платы. Покровительство, говорят они, означает собой покровительство труду. И так настойчиво повторяют они это, что многие люди и на самом деле стали думать, что таково действительное значение термина, и что “покровительство” есть лишь сокращение от полного названия “покровительство труду”.

С другой стороны, противники покровительства, в большинстве случаев, не только не выказывали особого внимания к благосостоянию рабочих классов и желания поднять заработную плату, но прямо отрицали справедливость какой бы то ни было попытки воспользоваться средствами покровительства для этой цели. Доктрины свободной торговли переплетались с учениями, которые сваливают на законы природы ответственность за бедность рабочего класса и поддерживают позорное равнодушие к его страданиям. Осуждая, на известных основаниях законодательное вмешательство в дела торговли, экономисты-фритредеры на тех же основаниях осуждали также вмешательство в дело регулирования рабочих часов, размера заработной платы и даже работы женщин и детей на фабриках. Объединяя протекционизм и деятельность рабочих союзов в одну и ту же предосудительную категорию, они провозглашали предложение и спрос единственным истинным и справедливым регулятором цены труда, как и цены чугунной болванки. Протестуя против ограничения в области производства богатства, они, в то же время, игнорировали чудовищную несправедливость в области его распределения и толковали, как о чем-то справедливом и нормальном, о той конкуренции, при которой человеческие существа, лишенные естественных удобств к самостоятельной деятельности, из-за крайней нужды сбивают цену друг у друга.

Все это правда. Но правда также и то, что труд нуждается кое в чем более существенном, чем ласковые слова, и что его нужды не могут быть удовлетворены разговорами, подобными тем, с какими мы обращаемся к лошади, когда желаем поймать ее, чтобы взнуздать и оседлать. Пусть те люди, которые расположены видеть в покровительстве нечто, отвечающее стремлениям рабочих, рассмотрят сначала, может ли быть истиной то, чтобы труд нуждался в покровительстве.

Допустить, будто труд нуждается в покровительстве, значит признать его бессильным; значит согласиться на предположение, которым рабочий унижается до чего-то зависимого, и которое логически приводит к праву требовать, чтобы рабочий вотировал в интересе хозяина, снабжающего его работой. Уже в самом слове “покровительство” заключается нечто такое, что должно побуждать трудящихся к осмотрительному принятию того, что им предлагается под этим названием. Покровительство массам во все времена было предлогом к тирании, оправданием произвола и привилегий разного рода рабовладельцы оправдывали рабство, как покровительство рабам. Британский произвол в Ирландии признается необходимым для покровительства ирландцам.

В своих рассуждениях о благе трудящихся протекционисты всегда впадают в тон снисходительного участия, которое оскорбляет людей, сознающих истинное достоинство труда, более, чем могло бы оскорбить их открыто выраженное презрение. Во всех изъявлениях их сочувствия слышится признание, что пауперизм есть естественное состояние труда, в которое всюду он должен впадать, где ему благосклонно не покровительствуют. Никто и вида не показывает, чтобы землевладельцы или капиталисты нуждались в покровительстве. Они, говорится повсюду, могут сами заботиться о себе; только лишь бедным рабочим надо покровительствовать.

Что же такое труд, что он так нуждается в покровительстве? Разве не труд – творец капитала и производитель всякого богатства? Разве не те люди, которые трудятся, – кормят и одевают всех прочих. Как же тогда может быть, чтобы нуждались в покровительстве лишь одни рабочие? Когда первый человек вступил на землю, то кто же покровительствовал ему или кто снабжал его работой? Однако, где бы и когда бы он ни вступил на землю, он все же должен был иметь возможность добывать средства к жизни и воспитывать семейство!

Когда мы примем в соображение, что труд есть производитель всякого богатства, то разве не станет для нас очевидным, что бедность и зависимое положение трудящихся суть ненормальные состояния, вытекающие из ограничений и захватов, и что труд, отклоняя покровительство, должен требовать себе лишь свободы? Есть люди, которые добиваются какого-либо расширения свободы, идут, при этом, не дальше, чем сколько нужно для их узких целей, – то это еще не есть основание относиться с недоверием к свободе. В течение многих лет утверждение нашей Декларации независимости, что все люди созданы равными и наделены их Творцом неотчуждаемыми правами, применялось только лишь к белым людям. Но это никоим образом не делало ложным самый принцип. И не делает принцип ложным то обстоятельство, что он до сего времени применяется лишь к политическим правам.

Таким же образом, если свобода торговли защищалась людьми, не питавшими симпатий к труду, то это не должно предубеждать нас против ее установлений. Разве может быть другой путь к промышленному освобождению массы, кроме пути свободы?

ГЛАВА III
О методе

На палубе корабля люди тянут снасть и на его мачту поднимается рей. Человек вверху повис на талях, поднимающих рей. Содействует ли вес этого человека подъему рея или замедляет его? Это, конечно, зависит от того, на какое место талей действует этот вес; и на вопрос можно ответить, лишь проследив, совпадает ли действие этого веса с усилиями людей, которые тянут на палубе, или противоположно им.

Если в вещах столь простых легко можно запутаться, заключая о причине по следствию, то насколько же больше увеличивается возможность ошибки в заключениях, относящихся к сложным явлениям общественной жизни.

Большая часть того, что говорится в обычных спорах по тарифному вопросу, не имеет никакой цены; и если может служить для целей спора, то все же не может помогать открытию истины. Что такое-то явление существует вместе с другим явлением или следует за ним, никоим образом не служит доказательством того, что это второе явление есть причина первого. Делать такое допущение значит делать логическую ошибку post hoc, ergo propter hoc, которая может повести к самым превратным заключениям. Заработная плата в Соединенных Штатах выше, чем в Англии; и мы отличаемся от Англии тем, что имеем покровительственный тариф. Но допустить, что первое явление есть причина второго, мы имеем не более серьезных оснований, чем допустить, что эта более высокая заработная плата зависит от нашей десятичной монетной системы или от нашей республиканской формы правления. Тот факт, что Англия развивалась и богатела со времени отмены покровительственной системы, говорит в пользу свободной торговли не более, чем факт развития Соединенных Штатов при покровительственном тарифе – за покровительственный тариф. Никоим образом нельзя говорить, что такое-то учреждение хорошо, потому что страна, в которой оно существовало, благоденствовала при нем или дурно, потому что страна, в которой оно существует, не процветает. Никоим образом нельзя утверждать даже того, чтобы учреждения, существующие во всех процветающих странах и не существующие в отсталых, были бы, в виду этого, благодетельными. Ибо это в различные времена с уверенностью можно было бы утверждать о рабстве, о полигамии, об аристократии, о государственных церквах, и еще до сего времени можно утверждать о государственных долгах, о частной собственности на землю, о пауперизме или о существовании отличительно порочных или преступных классов. И даже если бы можно было доказать, что известные перемены в степени процветания страны, промышленности или какого-либо класса общества следовали за некоторыми другими изменениями в законах или учреждениях, то все же из этого нельзя было бы заключать, что эти изменения относятся друг к другу, как следствие к причине. Надобно было бы доказать сначала, что признаваемое нами за причину стремится производить признаваемое нами за следствие или – что, очевидно, невозможно в большинстве случаев – доказать отсутствие других причин, могущих произвести такое же действие. Почти бесконечная множественность причин, постоянно действующих в человеческом обществе, и почти бесконечная переплетаемость следствий    со следствиями делают тот обычный способ рассуждения, который в логике называют методом простого перечисления, более чем бесполезным в общественных исследованиях.

Что же касается ссылок на статистику, то пр них возникает добавочная трудность распознать, имеем ли мы дело с точной статистикой. Правда, “цифры не могут лгать”, но при их собирании и группировке бывает такая вероятность промахов и такое искушение к одностороннему подбору, что им решительно нельзя доверять в спорных вопросах, если только цифры эти не были подвергнуты строгой проверке. Ценность большей части доводов, опирающихся на статистику, хорошо поясняется рассказом о чиновнике, который, когда ему было поручено собрать статистику известного вопроса, пожелал наперед знать, какую сторону желательно ею поддержать. Под своей внушительной личиной точности цифры могут таить самые грубые ошибки и самые нелепые допущения.

Чтобы определить действие покровительственных тарифов, мы должны исследовать, что такое они суть сами по себе и как они могут влиять.

Раскрыв их природу и тенденции, мы в состоянии будем взвесить все то, что говорится за или против них, и будем иметь нить, которая поможет нам проследить их действие среди сложных явлений общественной жизни. Ибо самые крупные общества отличаются от самых мелких лишь размером, и правила арифметики, которыми мы вычисляем прибыль или убыток в сделках на доллары, столь же применимы и к сделкам на сотни миллионов.

Факты, которыми мы должны пользоваться, и принципы, которые мы должны прилагать к делу, суть обыкновенные факты, известные каждому из нас, и принципы, признаваемые каждым в обиходной жизни. Исходя из посылок, относительно которых не может быть сомнения, нам нужно лишь в рассуждении быть внимательными к каждому нашему шагу, чтобы достигнуть вполне надежных заключений. Мы не можем производить опытов над человеческими обществами, как то возможно для химиков над веществами природы или для физиологов – над животными. Мы не можем также найти двух наций, сходных во всех отношениях, кроме одного, и приписываем затем какое-либо различие в их условиях присутствию или отсутствию единственной причины, не уверившись наперед в действии этой причины. Но воображение предоставляет в наше распоряжение метод исследования экономических проблем, который в известных пределах является едва ли менее полезным, чем действительный опыт. Мы можем испытывать действие известных начал, умственно отделяя, комбинируя или выделяя условия. Позволю себе пояснить сказанное посредством примера, которым я уже пользовался однажды001.

Когда я был мальчиком, я ходил на набережную вместе с товарищем смотреть первый железный пароход, пришедший из-за океана в Филадельфию. Слышать о железном пароходе было для нас тогда чем-то вроде того, как слышать о свинцовом змее или о деревянной кухонной печке. Недолго мы побыли на палубе этого парохода, как мой товарищ заметил презрительным тоном: “Э! Я вижу, в чем дело. Он весь выложен деревом, потому-то он и плавает”. Я не мог в ту минуту возражать ему, но не удовлетворился его объяснением и, сойдя на берег, стал доискиваться истины, производя опыты в уме. Если бы плавать этому пароходу позволяло дерево внутри него, то в таком случае чем больше было бы в нем дерева, тем выше поднимался бы он из воды. И вот, в уме, я нагрузил его деревом. Но, будучи хорошо знаком с процессом изготовления лодок из деревянных чурок, я сразу заметил, что он погрузился бы глубже, а не поднялся бы выше. Затем, я мысленно выбрал из него все дерево, подобно тому, как мы выдалбливали наши деревянные лодки, и понял, что таким образом облегченный пароход поднялся бы еще выше. Затем, в воображении, я проделал в нем дыру, и понял, что вода устремилась бы в него, и он стал бы тонуть, как то бывало с нашими деревянными лодками, снабженными свинцовым килем. И таким образом я заметил столь же ясно, как если бы я на самом деле производил эти опыты над пароходом, что плавать ему позволяла не деревянная обшивка внутри его, а его пустота, или, как я выразился бы теперь, вытеснение воды.

И вот способами, подобными этому, с которыми все мы хорошо знакомы, мы можем изолировать, анализировать или комбинировать экономические принципы, и затем, увеличивая или уменьшая размер пропорции, или подвергать их рассмотрению через умственное увеличительное стекло, или расширять самое поле зрения. А это каждый может делать собственными силами. И в исследовании, к которому мы приступаем, я буду просить читателя лишь об одном: чтобы он ни в чем не полагался на меня.

ГЛАВА IV
Покровительство как всеобщая потребность

Чтобы понять какой-либо предмет, часто бывает полезно посмотреть на него сначала, так сказать, со стороны и прежде, чем рассматривать его в подробностях, выяснить себе его отношения к другим предметам. Поступим так с покровительственной теорией.

Покровительство, как термин, выражающий известную национальную политику, означает собой обложение пошлинами ввозимых товаров с целью оградить от конкуренции отечественных производителей таких товаров. Протекционисты утверждают, что каждая нация, для достижения наивысшего благоденствия, должна производить для себя все, что она способна производить, и что с этой целью должно ограждать отечественную промышленность от конкуренции иностранной.

Они утверждают также (в Соединенных Штатах, по крайней мере), что и с целью сделать рабочих способными получать наивысшую заработную плату необходимо ограждать их таможенными пошлинами от конкуренции товаров, производимых в странах с более низкой заработной платой. Не оспаривая истинности самой теории, рассмотрим ее более общие отношения.

Покровительственная теория, – не надо забывать этого, – утверждает общин закон, столь же верный по отношению к одной стране, как и по отношению ко всякой другой. Хотя протекционисты в Соединенных Штатах и говорят об “американском покровительстве” и “британской свободной торговле”, но очевидно, что покровительство может быть защищаемо и, по необходимости должно быть защищаемо, как имеющее всеобщую приложимость. Американские протекционисты пользуются аргументами иноземных протекционистов и, даже жалуясь на покровительственную политику других стран, как на вредную для Соединенных Штатов, все же выставляют ее как пример, которому должно следовать. Они утверждают, что по крайней мере до известного пункта национального развития покровительство всюду благодетельно для нации, а свободная торговля всюду вредна: что все процветающие нации достигали своего процветания путем покровительства, и что всякая нация, желающая достигнуть благоденствия, должна следовать политике протекционизма. И все аргументы протекционистов, чтобы иметь правдоподобие, должны быть универсальными; ибо было бы нелепо утверждать, что какая-либо теория национального роста и благоденствия, применимая к одним странам, неприменима к другим.

Ввиду этого я попрошу теперь читателя, до сего времени признававшего покровительственную теорию, рассмотреть те следствия, какие предполагаются по необходимости универсальным характером этой теории. Именно попытка вникнуть в эти следствия привела меня к сомнениям в истинности самой теории. В течение нескольких лет, уже достигнув зрелого возраста, я тоже был протекционистом, или, вернее, воображал себя им, так как я принял это верование, не рассмотрев его толком, а принял, как все мы сперва принимаем наши верования, на основании одного авторитета других. Однако, насколько я думал о предмете, я был последователь. И когда Флорида и Алабама (крейсеры южан) топили в море американские суда, я думал об уничтожении последних, в конце концов, как о чем-то хорошем для того штата, в котором я жил, – для Калифорнии. Возраставшие риск и стоимость провоза через океан на американских судах (тогда единственный способ доставки товаров из Восточных штатов в Калифорнию), казалось мне, давали возникавшей промышленности Калифорнии как раз ту самую защиту от промышленности Восточных штатов, с их более низкой заработной платой и лучше устроенными промышленными предприятиями, которой она лишена была из-за постановления Федеральной конституции, запрещавшего тарифы отдельных штатов. Полное значение такого рода соображений оставалось неясным для меня до тех пор, пока мне не пришлось слышать, как один способный человек старательно развивал покровительственную теорию. Он говорил, что американская промышленность должна быть ограждена от конкуренции чужестранной: что мы должны обрабатывать наше собственное сырье и не допускать до ввоза ничего такого, что мы можем производить сами. И тогда-то я понял, что эти предложения, если они справедливы, должны быть универсально справедливыми, что не только каждая нация должна отгородить себя от других наций, не только различные части сколько-нибудь значительной страны должны установить собственные тарифы для защиты своей промышленности от конкуренции других частей этой страны, но что каждое семейство должно последовать той же системе и отгородить себя от других семей. И эти-то выводы побудили меня взвесить те аргументы, которые я принимал ранее без внимательного рассмотрения.

Мне кажется невозможным размышлять о необходимо универсальном характере покровительственной теории и в то же время не сознавать, что она противна нравственному чувству людей и несовместима с той простотой и гармонией, которые мы всюду видим в естественных законах. Что мы подумали бы о человеческих законах, данных в руководство правительству какой-либо страны, если бы они побуждали каждое семейство держать настороже против каждого другого семейства, тратить большую часть времени и труда на предупреждение обмена с другими семьями и искать благоденствия, противодействуя естественным усилиям других семейств достигнуть благоденствия? А однако покровительственной теорией предполагается, что именно такие законы даны были Создателем семействам людей, которые населяют землю. Ею предполагается, что в силу общественных законов, столь же неизменных, как физические законы, каждая нация должна ревниво стоять на стороже против других наций и воздвигать искусственные препятствия к международному обмену. Ею предполагается, что федерация человечества, – подобная той, которая препятствует установлению тарифов между штатами Американского союза, – была бы бедствием для человеческого рода, и что в идеальном мире каждая нация была бы ограждена от всех других наций цепью собирателей пошлин с их сподвижниками: шпионами и доносчиками.

Подобная теория могла бы ужиться с той формой политеизма, которая назначала каждой нации отдельного и враждебного бога, но ее трудно согласить с идеей единства Творческого Разума и универсальных законов. Вообразите христианского миссионера, распространяющего во вновь открытой стране возвышенные истины евангелия мира и любви, – проповедующего о Боге, как о нашем отце, о братстве всех людей, об обязанности каждого относиться к интересам ближнего, как к своим собственным, и поступать с другими так, как мы желали бы, чтобы они поступали с нами. Мог ли бы он теми же самыми устами заявить потом своим слушателям, что в силу законов этого Бога каждая нация, чтобы благоденствовать, должна защищать себя от всех других наций посредством покровительственного тарифа?

Религия и опыт одинаково учат нас, что наивысшее благо каждого заключается в благе других людей; что истинные интересы людей гармоничны, а не противоречивы; что благоденствие бывает следствием благоволения и мира, а нужда и гибель – следствием злобы и вражды. А покровительственной теорией предполагается противоположность национальных интересов; предполагается, что выгода для одного народа есть потеря для других; что каждый народ должен добиваться своего блага, делая постоянные усилия к тому, чтобы получить преобладание над другими народами и воспрепятствовать другим народам иметь преобладание над ним. Она делает отдельные народы соперниками, а не сотрудниками; она внушает ограничения, запрещения, обыски, захваты, – внушает, в сущности, войну, отличающуюся лишь оружием, а не духом своим, от той войны, при которой топят суда и жгут города. Можем ли мы представить себе, чтобы народы перековали мечи свои на орала и копья на серпы, и все же сохранили бы враждебные тарифы?

Пусть называет себя какой-либо человек христианином или деистом, агностиком или атеистом, но может ли он, оглянувшись кругом, не заметить, что нужда и страдания вытекают неизбежно из себялюбия, и что золотое правило, которое учит нас относиться к интересам других людей столь же заботливо, как к своим собственным, внесло бы во всякое общество не только мир, но и довольство? Может ли быть, чтобы истина в отношении индивидуумов переставала быть истиной по отношению к нациям, – чтобы в одной сфере законом благоденствия был закон любви, а в другой – закон вражды? Напротив, мировая история свидетельствует нам, что бедность, падение нравственности и порабощение всюду являются неизбежными следствиями того духа, который внушает народам относиться друг к другу, как к соперникам и врагам.

Всякая политическая истина должна быть нравственной истиной. Но кто же может признать в покровительственной теории нравственную истину?

Несколько месяцев тому назад, направляясь на запад, я ехал ночью в обществе четырех других пассажиров в курительном вагоне курьерского поезда Пенсильванской железной дороги. Разговор, начавшийся со скорых поездов, перешел к скорым пароходам и затем к таможенным проделкам. Один из пассажиров рассказывал, как, возвращаясь из Европы с чемоданом, наполненным подарками его жене, он многозначительно сказал чиновнику, намеревавшемуся осматривать его чемоданы, что он несколько торопится. “А на сколько вы торопитесь?” спросил чиновник. – “Да долларов на десять”, – отвечал он. Чиновник быстрым взглядом окинул чемодан и заметил: “Маловато вы торопитесь для этого.” – “Я дал ему еще десять, – закончил рассказчик, – и он пропустил мой чемодан”. Другой пассажир рассказывал затем, как при подобных же обстоятельствах он положил в свой чемодан великолепную пенковую трубку так, чтобы она была первым предметом, который бросился бы в глаза при поднятии крышки, и когда таможенный чиновник стал дивиться на нее, заметил ему, что она, мол, ваша. Третий пассажир говорил, что он просто клал бумажку на самом видном месте, на первый предмет в багаже, а четвертый свертывал в комок бумажку и совал ее с ключами в руку чиновнику.

И это были почтенные деловые люди, – как я затем узнал, – один железопромышленник, другой владелец каменноугольных копей и двое остальных – мануфактуристы, – люди по меньшей мере средней нравственности и патриотизма. И они не только не видели ничего дурного в уклонении от платежа пошлин, но нимало не смущались необходимостью ложной клятвы, а на подкуп таможенных чиновников смотрели, как на забавную проделку. Я полюбопытствовал перевести разговор на предмет свободной торговли, и оказалось, что все они четверо были отъявленными протекционистами; а продолжая разговор несколько далее, я нашел, что они были также людьми глубоко верующими в право хозяина увольнять всякого рабочего, который вотировал бы за приверженца свободной торговли: ибо – по их словам – не должен есть хлеба хозяина тот, кто идет против него.

Я привожу этот разговор потому, что он очень типичен. Всякий, кто путешествовал на трансатлантических пароходах, слыхал такие разговоры; и, конечно, огромное большинство американских протекционистов, посещавших Европу, возвращалось назад с покупками, которые они провозили тайком через границу даже ценой “таможенной клятвы” или бумажки досматривающему чиновнику. Многие из наших промышленников, наиболее практиковавших выгодный способ провоза товаров с оценкой ниже их стоимости, были людьми, занимавшими в обществе и религиозных кружках самое высокое положение, – людьми, которые из украденного ими щедро одаряли церкви и благотворительные общества. Не так давно один банкир, пользующийся большим уважением, человек чрезвычайно религиозный, – пренебрегавший, вероятно, предосторожностями четверых моих спутников, – уличен был в покушении провезти без платежа пошлин в своем багаже (за который клялся, что он не содержит ничего, оплачиваемого пошлиной), множество чрезвычайно ценных предметов для церкви! Совестливые люди будут, пока не привыкнут, избегать ложных клятв, подкупа и других средств, необходимых для уклонения от пошлин. Но найдется ли хоть кто-нибудь, даже из числа лиц, верующих в покровительство, кто на самом деле счел бы такие уклонения за нечто бесчестное само по себе? Найдется ли протекционист теоретик, который посовестился бы, если бы за ним никто не следил, – провезти через пароходную пристань или Ниагарский мост ящик сигар, брючный отрез или что-нибудь другое в этом роде? Да и с чего бы он стал совеститься, провозя такие вещи через набережную, реку или воображаемую линию, когда внутри таможенной границы он мог бы везти их тысячи миль и никто не препятствовал бы ему?

Если бессовестные люди, ради своей частной выгоды, нарушают законы, клонящиеся к общему благу, то это еще ничего не доказывает; но что ни один человек не признает в душе тайный провоз товаров за преступление, – это обстоятельство говорит об очень многом. Будем ли мы признавать основание нравственных идей интуитивным или утилитарным, в обоих случаях тот факт, что покровительство не имеет опоры в нравственном чувстве, нельзя будет совместить с представлением, будто тарифы необходимы для благосостояния и прогресса человеческого рода. Если, как утверждают некоторые, нравственные понятия вложены в нас, как средство, которым наше поведение должно инстинктивно направляться к общему благу, то как могло случиться, что Создатель повелел бы людям достигать благоденствия посредством покровительственных тарифов, а их нравственное чувство оставалось бы чуждым такому повелению. Если же, как утверждают другие, так называемые нравственные понятия суть результат человеческого опыта в распознавании того, что ведет к общему благу, то каким же образом могло случиться, что благодетельные последствия покровительства не развили в людях соответственных нравственных представлений?

Сделать преступлением по закону то, что не есть преступление по совести, значит неизбежно подорвать уважение к закону; обратиться к содействию клятв, чтобы помешать людям делать то, в чем они не видят ничего безнравственного, значит ослабить святость клятвы. Подкупы, увертки, ложные клятвы неотделимы от таможенных тарифов. Может ли быть благом то, что приносит такие плоды? И система, которая требует таких шпионств и обысков, таких призываний всемогущего в свидетели содержимого каждого ящика, узелка или тюка, – система, которая всегда создавала и, по природе человека, всегда должна создавать подкупы и обманы, – может ли быть признана необходимой для благоденствия и прогресса человеческого рода?

Посмотрите, к тому же, как резко расходится эта теория покровительства с обычными представлениями и привычками мысли. Кому бы пришло в голову рекомендовать какое-либо место для предполагаемого города или новой колонии на том основании, что к этому месту очень труден доступ? Однако, – будь справедлива покровительственная теория, – это на самом деле было бы выгодой. Кто станет смотреть на пиратство, как на содействующее цивилизации? Однако разборчивый пират, ограничивающий свои захваты лишь теми товарами, которые могут быть производимы в стране, куда они направлялись, был бы столь же благодетелен для этой страны, как тариф.

Все мы, и протекционисты, и приверженцы свободной торговли, с одинаковым интересом и удовольствием слышим об улучшениях в перевозке товаров водой или сушей; все мы одинаково расположены видеть нечто благодетельное в открытии каналов, в постройке железных дорог, в углублении гавани, в усовершенствовании пароходов. Но если благодетельно все это, то как же могут быть благодетельны покровительственные тарифы? Все это стремится уменьшить стоимость перевозки товаров; тарифы стремятся ее увеличить. Будь справедлива покровительственная теория, – и всякое улучшение, удешевляющее провоз товаров между двумя странами, было бы обидой для человечества, пока не были бы соответственно повышены тарифы.

Прямизна, быстрота и легкость, с какими птицы пронизывают воздух, естественно возбуждают желание человека. Его фантазия всегда давала ангелам крылья, и он всегда мечтал о том времени, когда способность пролетать воздушные пространства станет также и его достоянием. Что этот триумф есть нечто возможное для человеческой изобретательности, в этом едва ли кто может сомневаться в наш век чудес. И кто бы не стал приветствовать с восторгом известие об изобретении, которое осуществило бы мечту столетий и сделало бы плавание по воздуху столь же доступным, как плавание по океану? Однако, – будь справедлива покровительственная теория, – это господство над стихией было бы несчастием для человека, ибо оно сделало бы невозможным покровительство. Каждый город или деревня внутри страны, каждый клочок на всей земной поверхности сразу превратился бы в гавань всеобъемлющего океана, и народ, который пожелал бы тогда пользоваться благодеяниями покровительства, мог бы достигнуть этого уже не иначе, как накрывши крышей всю страну.

И не только улучшения в перевозке враждебны покровительству, ему враждебны также всякие другие сокращающие труд изобретения и открытия. Утилизация природного газа обещает уменьшить спрос на американский каменный уголь в большей мере, чем мог бы уменьшить этот спрос беспошлинный ввоз иностранного угля. Бурением скважин были открыты недавно в штате Нью-Йорк обширные залежи чистой соли, и разработка их должна уничтожить солеваренную промышленность, для поощрения которой мы облагаем пошлиной иностранную соль. Мы удерживаем тариф с открытой целью не допускать продуктов дешевого иностранного труда; и тем не менее ежедневно изобретаются у нас машины, которые производят товары дешевле, чем их мог бы произвести самый дешевый иностранный труд. Очевидно, что единственным состоятельным тарифом мог бы считаться лишь китайский тариф, которым запрещалась бы не только иностранная торговля, но и всякое введение сокращающих труд машин.

Цель покровительства, выражаясь кратко, состоит в том, чтобы воспрепятствовать доставлению в страну предметов, в сущности полезных и ценных, и через это вызвать в ней производство таких предметов; тогда как люди в своих личных делах всегда желают не производства предметов, а обладания ими.

ГЛАВА V
Покровительствуемые единицы

Чем более вдумываешься в теорию, будто каждая нация должна “ограждать” себя покровительственным тарифом от всех других наций, тем более несостоятельной кажется она.

И, во-первых, разве это не очевидная нелепость принимать за покровительствуемые единицы нации или страны и требовать, чтобы каждая из них имела покровительственный тариф?002 Под нацией или страной в покровительственной теории понимается всякое независимое политическое деление. Так Великобритания и Ирландия рассматриваются, как одна нация, Франция, – как другая; затем идут отдельные нации: Германия, Швейцария, Соединенные Штаты, Канада, Мексика, каждая из республик Центральной или Южной Америки и т.д. но ведь эти деления произвольны. Они не совпадают с какими-либо различиями почвы, климата, расы или промышленности; они не обнимают какого-либо максимума или минимума поверхности или народонаселения. Они, сверх того, постоянно изменяются. Карты Европы или Америки, по которым теперь учатся дети в школах, очень отличаются от карт, по которым учились их отцы. Еще сильнее отличаются они от карт, составленных сто лет тому назад, или карт того более древних. Согласно этой теории, когда три британских королевства имели отдельные правительства, для их благосостояния было необходимо, чтобы они были ограждены покровительством друг от друга, и если бы Ирландия вернула свою независимость, то для нее была бы налицо эта необходимость; но этой необходимости не существует, когда эти три страны соединены под общим управлением. Маленькие государства, из которых немного лет тому назад состояли Германия и Италия, по этой теории, должны были ограждаться друг от друга, как они и ограждались, тарифами. Однако теперь, по этой теории, в отдельных тарифах для них не существует более надобности. Эльзас и Лотарингия, будучи провинциями Франции, нуждались в покровительстве для защиты от Германии. Теперь, сделавшись германскими провинциями, они нуждаются в покровительстве от Франции. Техас, будучи частью Мексики, требовал покровительственного тарифа для защиты от Соединенных Штатов. Теперь, сделавшись частью Соединенных Штатов, он требует покровительственного тарифа для защиты от Мексики. Мы, жители Соединенных Штатов, нуждаемся в покровительственном тарифе для защиты от Канады, а жители Канады нуждаются в тарифе для защиты от нас; но если бы Канада вступила в наш союз, то прошла бы необходимость в обоих этих тарифах. Разве все эти несообразности не доказывают того, что покровительственная теория лишена научной основы, что она берет начало не в какой-либо дедукции из принципов или индукции от фактов, а просто была изобретена для того, чтобы служить целям ее изобретателей? Политические перемены никоим образом не изменяют почвы, климата или промышленных нужд. Если три британские королевства не имеют теперь надобности в тарифах друг против друга, то они не имели в них надобности и до своего соединения. Если теперь нет ничего вредного для различных государств Италии или Германии вести между собой свободную торговлю, то в этом не могло быть для них вреда и ранее их соединения. Если Эльзас и Лотарингия извлекают теперь выгоду из свободной торговли с Германией, то извлекали бы ее и в то время, когда они были французскими провинциями. Если бы жители того берега Великих Озер и реки Св. Лаврентия не терпели вреда от свободной торговли своими продуктами в том случае, когда Канада вступила бы в Американский союз, то они и теперь бы не могли потерпеть вреда от свободной торговли с нами.

Посмотрите, как не вяжется с покровительственной теорией свободная торговля, существующая между различными штатами Американского союза. Наш союз занимает площадь почти столь же обширную, как Европа; тем не менее протекционисты, утверждающие, что каждая европейская страна должна ограждать себя тарифом от всех остальных, не делают возражений против свободной торговли между Американскими штатами, – а некоторые из этих штатов не уступают по величине европейским государствам и не менее их различаются между собой по своим естественным богатствам и промышленному развитию. Если для своей пользя Германия и Франция должны отделяться покровительственными тарифами, то разве не следовало бы и Нью-Джерси оградить себя тарифом от Нью-Йорка и Пенсильвании, а Нью-Йорку и Пенсильвании – от Нью-Джерси? И если Новая Англия нуждается в ограждении тарифом от провинции Квебэк, а Огайо, Иллинойз и Мичиган – от провинции Онтарио, то не ясно ли, что эти штаты нуждаются также в ограждении от штатов, примыкающих к ним с юга. Что за беда, если одни штаты принадлежат к Американскому союзу, а другие – к Канадской конфедерации? Промышленность и торговля, предоставленные самим себе, оказывают политическим границам не более внимания, чем птицы или рыбы.

Очевидно, если сколько-нибудь истинна покровительственная теория, то она должна прилагаться не только к крупным политическим делениям, но также и ко всем их частям. Если какая-либо страна не должна ввозить из других стран товаров, которые может производить ее народ, то этот же принцип должен прилагаться также ко всякому подразделению этой страны, и каждый штат, каждое графство, каждый уезд должны ограждаться отдельным покровительственным тарифом.

Более этого. Надлежащее приложение покровительственной теории требует разделения человечества на возможно мелкие политические группы, причем каждая из них ограждала бы себя своим собственным покровительственным тарифом. Ибо с расширением покровительствуемой единицы увеличивается и трудность приложения покровительственной теории. С каждым возрастанием таких стран, как Соединенные Штаты, уменьшается возможность покровительства, которое может прилагаться лишь к крупным политическим делениям. И если бы осуществилась мечта поэтов, и человечество объединилось бы в Мировой федерации, то возможность покровительства исчезла бы вовсе. С другой стороны, чем меньше покровительствуемая единица, тем совершеннее может к ней прилагаться теория покровительства. Протекционисты не заходят так далеко, чтобы признавать вредной всякую торговлю. Они утверждают, что каждая страна спокойно может ввозить то, чего она сама не в состоянии производить; но что каждая страна должна сокращать ввоз того, что она в состоянии производить сама. Таким образом, требуется различение, которое становится более и более возможным лишь по мере перехода к более мелким покровительствуемым единицам.

Согласно покровительственным принципам, один и тот же тариф может соответствовать всем штатам нашего союза не более, чем одна пара сапог быть по ноге всем шестидесяти миллионам жителей нашей страны. Массачусетс, например, не может производить угля, железа или сахара. Эти товары, согласно покровительственным принципам, должны бы ввозиться в Массачусетс свободно, тогда как Пенсильвания должна бы иметь тариф на железо и уголь, а Луизиана – на сахар. Апельсины могут вырастать во Флориде, но не могут в Миннесоте; стало быть, Флорида нуждалась бы в покровительственных пошлинах на апельсины, а Миннесота – нет, и т.д. через весь список наших штатов. “Покровительствовать” всем штатам одним и тем же тарифом, значит пренебрегать, в отношении каждого из них, той частью покровительственной теории, которая допускает свободный ввоз товаров, не могущих производиться внутри страны. Такое покровительство, вынуждая отдельные штаты выплачивать более высокие цены за товары, которых они не могут производить, должно нейтрализовать благодеяния, получаемые им от покровительства товарам, которые они производят.

Далее, хотя Массачусетс, на основании покровительственной теории, не должен нуждаться в покровительственном тарифе на уголь, железо и сахар, которых он не может производить, но он должен нуждаться в защите тарифом от быков, свиней и хлеба, которыми его “наводняют” с Запада во вред его земледелию и скотоводству. Ведь таможенное покровительство земледелию и скотоводству сделало бы его способным производить скота и хлеба достаточно для его внутреннего потребления. С другой стороны, Запад нуждается в защите от сапогов, башмаков и шерстяных товаров Массачусетса; ибо при таможенной защите от них кожи и шерсть Запада перерабатывались бы на месте, взамен того, чтобы увозиться на далекое расстояние в необработанном виде и затем возвращаться в виде готовых изделий. Таким же образом железопромышленники в Огайо нуждаются в защите от Пенсильвании более, чем от Англии, и было бы лишь насмешкой ограждать углепромышленников Скалистых гор от угля Новой Шотландии, Британской Колумбии и Австралии, – которые не могут конкурировать с ними, – и не ограждать их от угля Айовы, или защищать тарифом возникающую бумагопрядильную промышленность юга от Великобритании и оставлять ее без защиты от Новой Англии.

Согласно покровительственной теории, таможенная защита наиболее нужна между странами со сходной промышленностью. Все протекционисты согласны, что Соединенные Штаты нуждаются в защите от Великобритании более, чем от Бразилии, а Канада – в защите от Соединенных Штатов более, чем от Индии; все они согласны, что если мы должны иметь с кем свободную торговлю, так это со странами, наиболее отличающимися от нас по своим произведениям. Но вот, между Нью-Гэмпширом и Вермонтом, между Индианой и Иллинойсом или между Канзасом и Небраской, по их произведениям и производительным силам, существует более разницы, чем между Соединенными Штатами, в целом, и любой иноземной страной. Стало быть, по покровительственной теории, тарифы между этими штатами более нужны, чем тарифы между Соединенными Штатами и иноземными странами. А так как соседние уезды различаются по своим промышленным способностям менее, чем соседние штаты, то, выходит, что они еще того более нуждаются в покровительственных тарифах.

Тринадцать американских колоний соединились как тринадцать независимых государств, и каждое из них сохраняло во всей полноте право вводить какие угодно налоги, в том числе и налог на ввозимые товары. От права назначать последний налог они отказались лишь в 1787 году, одиннадцать лет спустя после Декларации независимости, когда была принята ими федеральная конституция. Если бы покровительственная теория, господствовавшая тогда в Великобритании, имела в то время над американским народом ту власть, какую она получила впоследствии, то, конечно, соединившиеся штаты никоим образом не отказались бы от права ограждать себя друг от друга покровительственными тарифами. Продолжай наш союз свое существование в том виде, каком он впервые возник, или упусти из виду творцы конституции запрещение тарифов между штатами, и отдельные штаты, подражая британской системе покровительства, без сомнения, вскоре начали бы предъявлять требования защиты от других штатов столь же энергичные, как и требования защиты от чужих стран, а доводы, приводимые теперь против свободной торговли с чужими странами, приводились бы также теперь против свободной торговли между различными штатами.

Не могло бы быть сомнения и в том, что если бы наше политическое развитие сделало у нас уезды независимыми друг от друга, то мы встречали бы теперь в наших уездах и деревнях такое же требование защиты от промышленности других уездов и деревень, какое мы встречаем теперь в отношениях между нациями.

Я пишу на Долгом острове, близ города Ямайки, и мне кажется, что я мог бы сделать жителям этого городка столь же полезное предложение, как то, какое делают протекционисты населению Соединенных Штатов. Я мог бы сказать торговцам Ямайки: “Ваши горожане отправляются теперь в Нью-Йорк, когда желают купить пару платья или материи, оставляя на вашу долю лишь торговлю тесемками; а телеги крестьян, которые тянутся каждую ночь длинной вереницей через вашу заставу, отвозя продукты в Нью-Йорк и Бруклин, едут назад с запасами на следующий день. Покровительственный тариф заставил бы делать эти покупки здесь. Таким образом барыши, какие уходят теперь в Нью-Йорк и Бруклин, доставались бы Ямайке; вам потребовались бы более обширные магазины и лучшая стройка; вы могли бы платить вашим приказчикам и рабочим более высокую плату; вам потребовалось бы большее содействие банков; вы стали бы смелее публиковаться в ямайских газетах, и таким образом ваш город стал бы расти и процветать”.

“Сверх того, – мог бы сказать я, – какая бесполезная трата труда возить молоко и масло, цыплят, яйца и овощи в Нью-Йорк и Бруклин и возвращаться с другими предметами. Гораздо лучше было бы для наших крестьян, если бы они имели свой местный рынок, а этого мы могли бы добиться для них посредством тарифа, который оградил бы ямайскую промышленность от конкуренции Нью-Йорка и Бруклина. Одежда, сигары, сапоги, башмаки и земледельческие орудия могли бы столь же хорошо производиться здесь, как и во всех городах. Почему нам не иметь бумагопрядильни, шерстяной фабрики, литейной мастерской, короче, всех тех учреждений, которые необходимы для удовлетворения нужд вашего народа? Чтобы завести их, нам нужен лишь покровительственный тариф. Для такого рода предприятий, когда они обеспечены покровительством, легко находится потребный капитал, и вскоре мы стали бы вывозить то, что теперь ввозим, а наши крестьяне стали бы находить спрос на свои продукты, так сказать, у своего порога. Даже если бы они первое время и принуждены были переплачивать во всем, что покупают, то все же они были бы вознаграждены за потерю в более высоких ценах, которые они получали бы за продаваемое ими, да сверх того еще были бы избавлены от необходимости таскаться за восемь или за десять миль до Бруклина или Нью-Йорка. Таким образом Ямайка, вместо того, чтобы оставаться маленьким городишком, превратилась бы, благодаря промышленности, созданной покровительственным тарифом, в обширный город, в то время как возросший спрос на труд повысил бы заработную плату и сделал бы более постоянной работу”.

Я полагаю, что все сказанное мною было бы, по меньшей мере, столь же основательно, как те аргументы в защиту покровительства, какие преподносятся теперь всему населению Соединенных Штатов. И мне кажется, что ни один человек, имевший случай говорить с уездными торговцами или просматривавший заметки местных газет, – не станет сомневаться в том, что если бы были независимы наши уезды, то и уездные протекционисты встречали бы такой же радушный прием, каким пользуются теперь тарифные защитники наций.

Тем не менее, чтобы довести покровительственную теорию до ее логических следствий, нам нельзя было бы остановиться на таможенной защите штата от штата, уезда от уезда, деревни от деревни. Если покровительственные тарифы необходимы между нациями, то они необходимы не только между политическими подразделениями, но и между отдельными семьями. Если нации не должны покупать у других наций то, что они могут производить у себя, то разве не должно запретить, в силу того же принципа, – и каждому семейству покупать то, что оно может само произвести? Общественные законы подобно физическим законам должны прилагаться столь же хорошо к молекулам, как к агрегатам. Однако же то общественное состояние, при котором принцип покровительства был бы развит с такой полнотой, представляло бы из себя состояние глубокого варварства.

ГЛАВА VI
Торговля

Покровительство есть синоним защиты. Покровительствовать, значит защищать или охранять от чего-либо, предупреждать что-либо.

Что же предупреждается покровительственным тарифом? Предупреждается торговля. Говоря точнее, предупреждается та часть торговли, которая состоит в привозе из других стран товаров, которые могли бы производиться у себя.

Но торговля, от которой “покровительство” стремится предохранить и защитить нас, не есть что-либо совершающееся без участия человеческой воли, подобно наводнению, землетрясениям или вихрю. Торговля предполагает человеческое действие. До тех пор, пока нет людей, которые желают торговать или пытаются торговать, не может быть и никакой надобности в предохранении или защите от торговли. От чьих же усилий торговать покровительство предохраняет и защищает нас?

Если бы я задал себе этот вопрос, не освоившись вполне с предметом, я сказал бы, что люди, от которых “покровительство” защищает нас, суть иностранные производители, желающие продавать свои товары на наших отечественных рынках. И во всех доводах протекционистов всюду наталкиваемся мы на то предположение, что иностранцы постоянно стремятся навязать нам свои продукты, и покровительственный тариф является средством для защиты нас от их стремления. Нетрудно, однако, заметить, что одного усилия иностранцев продать нам свои произведения было бы еще недостаточно, чтобы сделать необходимым тариф. Ибо желание одной стороны, как бы оно ни было сильно, не может, само по себе, создать торговли. Для каждой торговой сделки необходимы две стороны, желающие ее и идущие навстречу друг к другу. Никто не может купить до тех пор, пока не находится человека, желающего продать, и никто не может продать до тех пор, пока не находится другого человека, желающего купить. Если бы американцы не желали покупать иностранных товаров, то иностранных товаров нельзя было бы продавать в Америке даже и в том случае, если бы там не было никакого тарифа. Действительная причина торговли, которую наш тариф стремится предупредить, заключается в желании американцев покупать иностранные товары, а не в желании иностранных производителей продавать их. Таким образом покровительство, в сущности, предохраняет от того, чего желают сами “покровительствуемые”. Не от иностранцев предохраняет и защищает нас покровительство, а от нас самих.

Торговля не есть нашествие. Ей предполагается не насилие с одной стороны и сопротивление с другой, но взаимное согласие и удовлетворение. Торговли не может быть до тех пор, пока торгующие стороны не придут к соглашению, все равно, как не может быть ссоры до тех пор, пока спорящие стороны не дойдут до вражды. Англия, говорим мы, добилась торговли с Китаем, а Соединенные Штаты – с Японией. Но в обоих случаях никто не требовал, чтобы торговал народ, а требовали только, чтобы правительство допустило торговлю. Если бы народ не желал торговли, то было бы бесполезно открытие гаваней.

Цивилизованные нации пользуются, однако, своими армиями и флотами не для того, чтобы открывать друг у друга гавани для торговли, а для того, чтобы при ссорах закрывать их друг у друга. И что они при этом стараются предупредить, так это скорее привоз товаров, чем их вывоз – импорт более, чем экспорт. Ибо народу можно нанести более существенный вред, не дозволяя ему получать товары, чем не дозволяя ему отсылать их. Торговля не требует содействия военной силы. Свобода торговли состоит просто в дозволении народу покупать и продавать так, как он сам хочет покупать и продавать. Содействия военной силы требует покровительство, ибо оно состоит в недозволении народу делать то, что он желает. Покровительственные тарифы в такой же мере суть проявление военной силы, как и блокирующие эскадры, и цель у них одна и та же – предупредить торговлю. Разница между ними состоит в том, что блокирующие эскадры являются средством не допускать до торговли своих врагов, а покровительственные тарифы – средством не допускать до торговли свой собственный народ. Таким образом покровительственная теория учит нас поступать с собой во время мира так, как поступают с нами враги во время войны.

Может ли быть большее злоупотребление языком, как прилагать к торговле термины, внушающие мысль о вражде, и говорить об одной нации, как о наводняющей, заполняющей другую товарами? Товарами! Да что такое товары, как не те прекрасные вещи, которые каждый из нас хотел бы иметь? Разве не нелепо говорить об одной нации, заполоняющей своими товарами другую? Какой человек, в отдельности, пожелал бы, чтобы его предохраняли от такого полона? Кто стал бы хлопотать, чтобы его оградили от наводнения платками и платьями для жены и дочерей, лошадьми и экипажами; чтобы защитили от затопления одеждой, колониальными товарами, сигарами, картинами или другими ценными предметами? Кто бы отнесся благосклонно к предложению оказать ему покровительство, отогнавши от него людей, которые желали бы доставить ему такие предметы?

И мало того, что одна нация не может продавать другой до тех пор, пока эта другая не пожелает покупать, – международная торговля, в сущности, даже и не состоит в отправке товаров на продажу. Огромная масса товаров, ввозимых в каждую цивилизованную страну, состоит из предметов, заказанных населением этой страны и привозимых на его страх. Это верно даже по отношению к Соединенным Штатам, хотя вследствие нашего тарифа множество товаров, которые, при иных условиях, доставлялись бы сюда из Европы американскими торговцами, высылается теперь сюда европейскими производителями, из-за больших удобств для оценки их ниже стоимости.

И никоим образом не импортер является виновником ввоза товаров. Привозятся ли они сюда американскими импортерами, посылаются ли они сюда иностранными экспортерами, – в обоих случаях причина их доставки к нам заключается в том, что они спрашиваются американским народом. Именно спрос розничных покупателей создает привоз товаров. И таким образом покровительственный тариф есть запрещение народу не того, что другие желают делать для него, но что он сам желает делать для себя.

Когда в обычной речи мы говорим об индивидуумах или обществах, как о защищаемых или ограждаемых от чего-либо, то мы всегда предполагаем существование внешних врагов или опасностей: холода, жара, диких зверей, ядовитых гадов, огня, болезней, разбойников или дикарей, – вообще, всего того, что стремится причинить вред, которого желают избежать покровительствуемые. Единственные случаи, в которых смысл этих слов обыкновенно не заключает в себе представления о внешнем враге или опасности, суть те случаи, в которых покровители заботятся о слабоумных, помешанных, пьяницах или малых детях, ограждая их от их собственных неразумных поступков.

Однако системам ограничения, которые от своих приверженцев получили название “покровительственных”, не достает обоих этих существенных признаков истинного покровительства. Они защищают народ не от внешних врагов или опасностей, а от того, чего желает сам народ. В то же время это “покровительство” не есть и покровительство лиц более сильного ума, ибо человеческая изобретательность до сего времени оказывалась неспособной придумать такой порядок, при котором за парламентом или конгрессом обеспечено было бы понимание дел более глубокое, чем то, какое доступно народу, ими представляемому.

Я не отрицаю того, что там, где вводятся покровительственные тарифы, делается это в согласии с волей народа. Я хочу лишь отметить тот факт, что народ, даже вводя у себя покровительственные тарифы, продолжает, однако, желать того, от чего он стремится оградить себя этими тарифами. Это можно видеть из стремления ввоза продолжаться несмотря на тарифы; из расположения граждан уклоняться от платежа таможенных пошлин всюду, где это возможно, и из того факта, что требуют введения тарифа, для предупреждения ввоза иностранных товаров, обыкновенно те самые лица, которых спрос на эти товары является причиной их ввоза. Пусть какой-либо народ, сплошь состоящий из протекционистов, единодушно установил бы тариф – и все же этот тариф был бы ограничением того, чего желал бы этот народ и что он продолжал бы делать несмотря ни на что. Протекционисты бывают протекционистами только в теории и в государственных делах. А когда им приходится покупать то, что нужно, то они всегда их протекционистов превращаются во фритрэдеров. Я говорю это не для того, чтобы доказать несостоятельность протекционистов, а для того, чтобы отметить нечто более существенное.

“Я пишу”. “Я дышу”. В обоих предложениях говорится о некоторых действиях одного и того же индивидуума, но о действиях различного рода. Я пишу сознательно и при участии воли; я дышу инстинктивно. Я сознаю, что я дышу лишь тогда, когда я подумаю об этом. Однако мое дыхание продолжается, невзирая на то, думаю я о нем или нет, – продолжается, когда мое сознание поглощено бывает размышлениями или дремлет во время сна. Хотя я всеми силами стараюсь остановить дыхание, однако, несмотря на мои усилия, я все же продолжаю дышать и буду это делать до тех пор, пока не кончится моя жизнь. Другие жизненные отправления еще того более выходят за пределы сознания и воли. Мы живем посредством непрерывного выполнения многоразличных и тонких процессов, которые обнаруживаются только в своих результатах и почти не допускают сознательного руководства.

Между человеком и обществом в отношении жизненных процессов существует аналогия, которая становится все более и более близкой по мере того, как прогрессирует цивилизация и усложняется общественная жизнь. Та сила целого, которая сосредоточивается в правительствах, ограничена пределами сознания и действия почти столь же тесными, как те пределы, которыми ограничивается сознательная воля личности; не многим шире по своим размерам и то объединение личных верований и желаний, которое известно под именем общественного мнения. Но сверх национального руководства и вне национального сознания существует еще жизнь частей, взаимодействие между ними и отправление функций, которые для общественного организма суть то же, что жизненные процессы – для животного.

То, что случилось бы с индивидуумом, если бы все отправления его тела были поставлены под контроль сознания, – так что он мог бы позабыть дышать или мог бы неверно рассчитать количество желудочного сока, потребного для пищеварения, или спутаться в отношении того, что должны удалить его почки из крови, – то случилось бы и с нацией, если бы всякая индивидуальная деятельность стала направляться в ней правительством.

И хотя народ в совокупности может установить тариф, чтобы предупредить торговлю, тем не менее все же потребности и желания лиц, его составляющих, не перестанут побуждать его к торговле, как не перестанет сердце гнать кровь у человека, наложившего лигатуру вокруг своей руки. Ибо стремление каждого индивидуума удовлетворить свои желания с наименьшей затратой труда, побуждающее торговать, столь же инстинктивно и настойчиво, как те веления, которым подчиняются жизненные органы тела. Торговлю создают не импортер и экспортер, но ежедневный и ежечасный спрос людей, которые никогда не думают о ввозе или вывозе и которым торговля доставляет то, чего они желают, подобно тому, как кровообращение доставляет каждой клетке тела то, что ей требуется.

Для людей так же естественно торговать, как для крови – обращаться. Человек есть от природы торгующее животное, побуждаемое к торговле настойчивыми желаниями; живущее в мире, где все указывает на то, что он должен торговать, и находящее в торговле средство к общественному развитию. Без торговли люди оставались бы дикарями.

Где каждое семейство кормится хлебом, добытым собственными руками; живет в доме, построенном собственными руками; носит одежду, сотканную собственными руками, и работает орудиями своего изделия, – там никто не может иметь ничего более самого необходимого для жизни, и за каждым местным неурожаем должен следовать голод. Люди, живущие такой жизнью, будут независимыми людьми, но их независимость будет независимостью зверей. Они будут бедны, невежественны и совершенно беззащитны от стихий и перемен погоды.

Общественное состояние, к которому логически должна вести покровительственная теория, было бы самым низшим состоянием, в каком только когда-либо находился человек, – состоянием, от которого он далеко ушел вперед. Он прогрессировал, только лишь научаясь удовлетворять свои желания при помощи обмена со своими товарищами, – освобождая и расширяя торговлю. Разница между голыми дикарями, обладающими лишь зачатками искусств, преклоняющимися из-за невежества и слабости перед силами природы, и нами, людьми наивысшей цивилизации, с нашим богатством, знаниями и силой, обязана своим происхождением замене независимости, которая есть цель покровительственной системы, той взаимной зависимостью, которая является вместе с торговлей. Люди не могут прилагать своих сил к производству лишь одного предмета из всего множества их, потребного для удовлетворения человеческих нужд, до тех пор, пока они не будут в состоянии обменивать своих продуктов на производимое другими людьми. И таким образом только лишь тогда, когда развитие торговли дозволит разделение труда, может развиваться, выходя из зачаточного состояния, искусство, накопляться знание и проявляться дух изобретения; и только лишь тогда развитие производительных сил может настолько превзойти их затрату на поддержание жизни, что сделается возможным досуг и накопление капитала.

Если бы устранить торговлю значило возбудить промышленность и поднять благосостояние, то в тех местностях, где человек был бы наиболее изолирован, мы обнаруживали бы и его первые успехи. Естественное покровительство отечественной промышленности, какое представляют из себя скалистые горные цепи, жгучие пустыни или моря, слишком широкие и бурные для утлого суденышка первобытного морехода, – сопутствовало бы всегда первые проблески цивилизации и вызывало бы ее наиболее быстрый рост. Но на самом деле, как раз в тех местах, где было всего более удобств для торговли, находим мы и первые попытки к накоплению капитала и первое возникновение цивилизации. Где есть доступные гавани, судоходные реки и большие, людные дороги, там возникают города, там развиваются науки и искусства. И по мере того, как торговля становится свободной и разносторонней, по мере того, как строятся дороги и совершенствуется судоходство, по мере того, как уничтожается пиратство и разбой, а мирные трактаты кладут конец хроническим войнам, – по мере того увеличивается богатство и развивается цивилизация. Все наши великие, сберегающие труд изобретения, начиная с монеты и кончая паровой машиной, обязаны своим происхождением торговле и содействуют ее распространению. Торговля всегда была укротительницей войн, искоренительницей предрассудков, распространительницей знаний. Именно благодаря торговле полезные семена и животные, полезные искусства и изобретения распространялись по всему миру, и люди, живущие в одном месте, получали возможность не только приобретать продукты людей, живущих в других местах, но также пользоваться их наблюдениями, открытиями и изобретениями.

В мире, созданном согласно покровительственным принципам, все земли, пригодные для заселения, имели бы одну и ту же почву и климат и были бы приспособлены для одних и тех же производств, так что жители каждой местности имели бы полную возможность производить у себя дома все то, что им могло бы потребоваться. Моря и реки там не допускали бы судоходства, и каждый маленький округ, предназначенный для занятия отдельным государством, был бы огражден покровительственной горной цепью. Если бы мы очутились в таком мире, то мы там сразу заметили бы предназначение природы к тому, чтобы каждый народ развивал свою промышленность независимо от прочих; но мир, в котором мы живем, не только приспособлен к сношению различных стран между собой, но и самым распределением богатств, какие он доставляет человеку, побуждает обитателей различных местностей торговать друг с другом для полного удовлетворения своих желаний. Различия в почве и климате, распределение воды, леса и ископаемых, морские и воздушные течения создают бесконечное разнообразие в приспособлении различных мест к различным производствам. Мало того, что один пояс доставляет сахар и кофе, бананы и ананасы, а другой – пшеницу и ячмень, яблоки и картофель; один – доставляет меха, а другой – хлопок; мало того, что здесь мы встречаем холмы, приспособленные для пастбищ, а там – долины, пригодные для пахоты; здесь – гранит, а там – глину; в одном месте – железо и уголь, а в другом – медь и свинец; мало этого, существуют различия, настолько тонкие, что мы хотя и знаем по опыту об их существовании, а тем не менее не в силах бываем сказать, чем именно они обусловливаются. Вино известного качества производится лишь в одном месте, а в другом месте от той же самой лозы уже не получается того же вина, хотя там почва и климат, по-видимому, такие же. Некоторые местности без явной причины прославились производствами одного рода, а другие – производствами другого. И опыт часто показывает нам, что даже на одном и том же поле, в различных частях его, различно развиваются растения. Это бесконечное разнообразие в приспособлении различных частей земной поверхности к производству разного рода предметов, потребных для человека, показывает нам, что природа не имела в виду, чтобы каждый человек для удовлетворения своих нужд зависел лишь от своего собственного производства. Напротив, оно указывает нам, что природа имеет в виду обмен между людьми, все равно, как хозяин, когда он ставит на стол мясо перед одним гостем, овощи – перед другим и хлеб – перед третьим, показывает тем самым, что он имеет в виду обмен услуг между гостями.

Другие естественные факты имеют подобное же значение. Издавна было замечено, что крестьянин, для достижения наилучших урожаев, не должен высевать семена, выращенные на его же поле, а должен брать семена, привезенные издалека. Кровь домашних животных, видимо, всегда улучшается благодаря привозным производителям, так что птицеводы, например, находят полезным продавать своих самцов и заменять их самцами, привезенными из других мест. Сохраняет ли тот же закон свое значение или не сохраняет в отношении физической природы человека, но известно, что смешение национальностей всегда приводит к подъему умственных сил: пропадают предрассудки, изощряются способности, обогащается язык, подвергаются сравнению привычки и обычаи и зарождаются новые идеи. Самыми прогрессивными народами всегда были, если не народы смешанной крови, то, во всяком случае, народы, которые всего более приходили в соприкосновение с другими народами и всего более научались от других народов. “Не спрашивай старого, а спрашивай бывалого”, – это верно и в отношении народов.

Не менее замечательно также то обстоятельство, что все изобретения и открытия, столь быстро увеличивающие нашу власть над природой, обязательно требуют большого разделения труда, расширяя в то же время торговлю. Так что каждый шаг на пути совершенствования уничтожает независимость и увеличивает взаимную зависимость между людьми. Основным условием прогресса, очевидно, является требование, чтобы люди вступали между собой в более и более тесную связь и становились все более и более зависимыми друг от друга.

Таким образом, те ограничения, которые предписывает нам налагать на себя покровительственная система, должны содействовать национальному благоденствию не более, чем перевязки, препятствующие обращению крови, телесному здравию и удобству. Покровительственная система заставляет нас платить жалованье чиновникам, выдавать награды шпионам и доносчикам, плодить обманы и ложные клятвы. И для чего же? Для того, чтобы предохранить и защитить себя от чего-то такого, чем не нарушается нравственный закон, к чему побуждает нас инстинкт, без чего мы никогда не выбрались бы из варварского состояния, и что признается, как в физической природе, так и в общественных законах, за нечто согласное с планами Творца.

Правда, протекционисты не осуждают всякой торговли, и если некоторые из них желали бы, чтобы огненные моря преграждали доступ иностранным товарам, зато другие, более рассудительные и менее логичные, все позволяют стране ввозить те продукты, которых она не в состоянии производить сама. Международная торговля, которую они признают безвредной, не достигала бы и одной десятой, а может быть и одной двадцатой международной торговли, существующей в настоящее время; так что, поскольку это касается нашей страны, те предметы, которых мы не могли бы производить у себя, ограничивались бы, самое большее, немногочисленными произведениями жаркого пояса, – да и они, при надлежащем покровительстве, могли бы выращиваться здесь, на месте, искусственным теплом, при побочном содействии стеклянной и каменноугольной промышленности. Тем не менее, поскольку это касается правильности самой теории, представляется делом совершенно безразличным, велика или мала та торговля, которую дозволяет “покровительство”, сравнительно с той, какую оно запрещает. То, от чего призывает нас защищаться и ограждаться “покровительство”, есть торговля. А производится ли она между жителями одной и той же страны или между жителями различных стран; получаем ли мы через нее предметы, которые мы можем производить сами, или предметы, которых мы сами не можем производить, – все равно, сущность ее всегда остается одной и той же. Если я торгую с жителем Канады, мексиканцем или англичанином, то делаю это из-за того же самого побуждения, из-за какого я торгуюсь со своим соотечественником, жителем Соединенных Штатов, – из-за того, что мне более хочется иметь вещь, которую он дает мне, чем вещь, которую я даю ему. Почему же я должен отказываться от торговли с иностранцем скорее, чем от торговли со своими согражданами, когда моя цель в торговле состоит не в его, а в моей выгоде? И разве это не будет обидой для меня в первом случае, совершенно так же, как и во втором, если станут предупреждать мою торговлю. Что мне за дело до того, могу ли я или не могу сам производить те предметы, ради которых я веду торговлю. Если бы я не хотел того предмета, который я должен получить, более того предмета, который я должен отдать, то я не желал бы и вести торговлю. Вот крестьянин предлагает своему соседу лошадь, которая ему самому не нужна, в обмен на пару коров, которые ему нужны. Оказали ли бы мы услугу этим крестьянам, не допустив этого обмена на том основании, что один из них мог бы сам выращивать лошадей, а другой – сам выращивать коров? Тем не менее, если бы один крестьянин жил на американской стороне границы, а другой – на канадской, то именно так в отношении их поступили бы оба правительства, американское и канадское. Это называется покровительством.

То обстоятельство, что население благодаря торговле может приобретать предметы, которые оно само не может производить по местным условиям, – является лишь одним из многих благодеяний торговли. Это благодеяние, однако, настолько бросается в глаза, что его не могли совсем обойти молчанием протекционисты, и излюбленной доктриной американских протекционистов явилось учение о том, что торговля должна следовать не по параллелям широт, а по меридианным линиям: ибо большие различия в климате, – а следовательно, и в естественных произведениях, – наблюдаются между севером и югом003. Наиболее желательным изменением в устройстве мира, по этой теории, было бы разделение его на “страны”, состоящие из узеньких полосок, следующих одна за другой от экватора, с высокими тарифами на каждой стороне полосок и на экваторе, а на полюсах, вместо тарифов, были бы полярные льды. Но пока, вопреки убеждению, будто торговля должна вестись между севером и югом более, чем между востоком и западом, великое движение мировой торговли на самом деле совершается, да и всегда совершалось, между востоком и западом. И ясно, почему это так. Ведь народы, наиболее сходные по своим привычкам и потребностям, будут предъявлять друг другу наибольший спрос на произведения каждого из них, а переселенческое движение и ассимилирующие влияния проявлялось более между востоком и западом, чем между севером и югом.

Различие географических широт есть лишь один из элементов различия в климате, а различие в климате есть один лишь из элементов бесконечного разнообразия естественных произведений и сил природы. Нигде природа не дает труду всего того, что признает полезным человек. Приспособленность к одному классу произведений предполагает неприспособленность к другим. А торговля, позволяя нам приобретать каждый из предметов, потребных для нас, из местностей, наиболее приспособленных для его произведения, дает нам возможность утилизировать наивысшие силы природы при производстве всех потребных предметов и через это увеличивать в огромной мере ту сумму различных предметов, которую может произвести данное количество труда, затраченного в какой-либо местности.

Но, что еще важнее, торговля позволяет нам также утилизировать в производстве наивысшие силы человеческого фактора. Каждый человек не может производить одинаково хорошо все предметы. Существуют различия физических и умственных способностей, которые делают людей не одинаково пригодными для выполнения различных работ, потребных для удовлетворения человеческих нужд. Еще большую важность имеет различие, возникающее благодаря развитию специальных навыков. Посвящая себя одной какой-либо отрасли производства, человек может достигнуть искусства, которое даст ему возможность, с одинаковой затратой труда производить несравненно более того, что он мог бы производить, не делая на этой отрасли производства своей специальности. Двадцать мальчиков могут иметь одинаковые способности к любому из двадцати производств, но если каждый из них будет изучать все двадцать производств, то никто из них не сделается хорошим работником ни в одном из них. Тогда как, если каждый мальчик посвятит себя одному какому-либо производству, то каждый из них может сделаться в нем хорошим работником. В этом случае не только будет сбережение времени и труда, потребных для изучения дела, но каждый мальчик, занимаясь одним делом, будет работать в гораздо лучших условиях, будет в состоянии приобретать инструменты и пользоваться орудиями, недоступными для него в том случае, если бы он занимался всеми двадцатью производствами.

И как существуют различия между индивидуумами, делающие их способными к ведению различных отраслей производства, так, еще в большей степени, существуют подобные же различия между государствами. Мы уже говорили о различиях, зависящих от географического положения и естественных удобств. Но различные страны могут быть неодинаково приспособлены для тех или других производств также вследствие различий в плотности их народонаселения, в степени их промышленного развития, в привычках, обычаях и общем характере их промышленности. Сверх того, те выгоды, которые связаны с разделением труда между индивидуумами, бывают также связаны с разделением труда между государствами, приводя к локализации промышленности, благодаря которой различные местности становятся знаменитыми в известных отраслях производства. В местностях, где производство какого-либо предмета становится основной отраслью промышленности, легче бывает приобретать искусство, достигающее там и более высокого совершенства, более легким становится снабжение материалами; развиваются вспомогательные, родственные занятия, и более крупный размер производства делает возможным применение более действительных методов. Таким образом, в естественном развитии общества, торговля приводит к такой же дифференциации промышленности между различными странами, как между различными индивидуумами, и со столь же благодетельными последствиями.

Люди различных наций торгуют друг с другом из-за того же самого побуждения, из-за какого торгуют люди одной и той же нации: из-за того, что находят это более выгодным; из-за того, что они, таким образом, получают нужное им с меньшим трудом, чем при всяком другом способе. Ни один товар не будет ввозиться в страну, если ее жители не найдут более легким для себя производить что-либо другое и обменивать это другое на этот товар, вместо того, чтобы производить его непосредственно. И стало быть, ограничить ввоз значило бы уменьшить производительную силу и сократить этот фонд, из которого получаются все доходы.

Всякому ясно, каков был бы результат, если бы каждому индивидууму запрещено было получать от другого какой-либо товар, который он, по природе своей, был бы и сам способен производить. Такого рода запрещение, если бы нашлось правительство столь безумное, чтобы предпринять его, и столь могущественное, чтобы поддержать, парализовало бы те силы, которые делают возможной цивилизацию, и вскоре превратило бы наиболее населенную и богатую страну в мрачную пустыню. А ограничения, которые налагает на иностранную торговлю покровительство, отличаются от подобного запрещения лишь по своей силе, а не по направлению. Они не доводят народа до варварского состояния, ибо влияют не на всю торговлю и скорее стесняют, чем уничтожают, ту торговлю, на которую влияют. Но ограничения эти во всяком случае лишают народ, вводящий их возможности достигнуть того благоденствия, каким он мог бы пользоваться. Если цель труда должна состоять не в затрате его, а в достижении результатов, то и всякий вопрос о том, каким путем следует добывать в данной стране такой-то предмет, – путем ли производства на месте или путем привоза, – должно решать лишь в зависимости от того, какой путь добывания может привести к наилучшим результатам при наименьшей затрате труда. А это вопрос, приводящий к таким сложным соображениям, что ни один парламент или конгресс не в силах решить, какие предметы страна может приобретать одним путем и какие – другим. Решение этого вопроса может быть предоставлено только лишь тем верным инстинктам, которые для общества суть то же, что жизненные инстинкты для тела, и которые всегда побуждают людей избирать самый легкий путь из всех открытых для них для достижения их целей.

Не стесняемое искусственными препятствиями стремление торговли направляться известным путем есть уже само по себе доказательство того, что она должна направляться этим путем. И все ограничения вредны уже потому, что они ограничивают, в той мере, в какой они ограничивают. Сказать, что люди, для того, чтобы сделаться здоровыми и сильными, должны пихать в свой желудок то, что природа отказывается принимать, должны регулировать движение легких бинтами или направлять обращение крови перевязками, – значило бы сказать немногим большую нелепость, чем ту, какую высказывают, утверждая, будто нации, чтобы сделаться богатыми, должны ограничивать свое естественное влечение к торговле.

ГЛАВА VII
Производство и производители

Вдалеке от соседей, в стране, которая только что начинает населяться, стоит грубая хижина нового поселенца. Когда заблещут звезды, красноватый огонь начинает светиться через ее маленькое окошко. Это хозяйка готовит обед. Дрова, которые так весело горят, были нарублены самим поселенцем; мука, из которой печется теперь хлеб, заготовлена из выращенной им пшеницы; рыба, поджариваемая на сковороде, была поймана одним из его сыновей, а вода, кипящая в котле, в которой скоро заварят чай, была принесена с источника старшей дочерью перед заходом солнца.

Поселенец режет дрова; но он делает нечто большее, чтобы добыть дрова; если бы он только резал, то они лежали бы там, где было срублено дерево; труд доставки был такой же частью производства дров, как и резание их. Таким же образом поездка на мельницу и обратно была столь же необходима для производства муки, как посев и жатва пшеницы. Чтобы добыть рыбы, мальчику нужно было идти на озеро и тащиться оттуда назад. А для приготовления воды в котле требовался не только труд девушки, принесшей ее с источника, но также установка в земле кадки, в которую набиралась вода, и приготовление ведра, в котором она была припасена.

Что касается чая, то он был выращен в Китае, отнесен на бамбуковом коромысле каким-нибудь человеком до городка на реке и продан китайскому торговцу, который отправил его на лодке в какой-нибудь порт, открытый для иностранной торговли. Здесь он был упакован для перевозки через океан и продан агенту американского торгового дома, а затем отправлен на пароходе в Сан-Франциско; отсюда его увезли, с новой передачей права собственности, по железной дороге к комиссионеру в Чикаго. Комиссионер, в свою очередь, при посредстве новой продажи, отправил его к деревенскому лавочнику, а у того он и хранится в запасе так, что поселенец может получить его, когда ему нужно и в любом количестве, – все равно, как вода источника хранится во врытой в землю кадке и может быть взята, когда потребуется.

Местный торговец, который впервые купил этот чай от человека, собравшего его; купец, который отправил его за Тихий океан; комиссионер в Чикаго, который держал его, как бы в резевуаре, до тех пор, пока не получил требования от лавочника; лавочник в деревне, который, получив чай из Чикаго, хранил его в запасе до тех пор, пока за ним не явился поселенец, а также все те лица, которые заняты были его доставкой, – начиная с кули, который нес его к берегу китайской реки, и кончая кондуктором, тормозившим поезд, доставлявший его в Чикаго, – разве не были все они в такой же мере производителями чая для этого семейства, в какой были крестьяне, ухаживавшие за растением и собиравшие листья?

Поселенец приобрел чай в обмен на деньги, полученные им при обмене предметов, которые были добыты из природы его трудом и трудом его сыновей. Разве не был, в таком случае, этот чай произведен для этой семьи ее трудом столь же несомненно, как произведены были ее трудом дрова, мука и вода? Разве не труд этой семьи, затраченный на производство предметов, которые были обменены на чай, произвел, в сущности, этот чай, побуждая выращивать его, сушить и перевозить? Ведь не выращивание чая в Китае побуждало привозить его в Соединенные Штаты; как выращивать чай в Китае, так и отправлять его в Соединенные Штаты побуждал спрос на чай в Соединенных Штатах, – то есть готовность отдавать за него другие продукты труда.

Производить значит добывать или обрабатывать. Никаким другим словом не можем мы обвинять всех тех операций вроде ловли, собирания, извлечения, обработки, выращивания или изготовления, посредством которых человеческий труд добывает из природы или делает пригодными для человеческого пользования материальные предметы, которых желают люди и которые составляют богатство. Потому, желая говорить вместе о тех операциях, посредством которых различные предметы добываются или приспособляются для человеческого пользования, и желая отличить их от тех операция, которые состоят в передвижении уже добытых или приспособленных предметов из одного места в другое или в передаче их из рук в руки, мы волей-неволей употребляем слово “производство”, противополагая его словам “перевозка” или “обмен”. Но мы всегда должны помнить, что это есть лишь узкий и специальный смысл слова.

Хотя в согласии с общепринятым языком мы и можем говорить в собственном смысле о производстве, в отличие от перевозки и обмена, – однако, в своем полном значении, “производство” обнимает также перевозку и обмен. В узком смысле мы говорим, что уголь был произведен, когда он был перемещен из его места в руднике на поверхность земли. Но очевидно, что перевозка угля от отверстия шахты до тех лиц, которые его употребляют, есть столь же необходимая часть производства угля, в полном значении этого слова, как и доставка этого угля на поверхность земли. И хотя мы можем производить уголь в Соединенных Штатах, вырывая его из земли, но мы можем также поистине производить его, выменивая его на другие продукты труда. Будет ли получен уголь путем выкапывания его или путем доставки его из Новой Шотландии, Австралии или Англии в обмен на другие продукты нашего труда, – он все равно, и в первом случае, и во втором, будет произведен здесь нашим трудом.

Через все рассуждения протекционистов красной нитью проходит та мысль, что лица, занятые перевозочной и торговой промышленностью, суть не-производители, содержание которых уменьшает ту сумму богатства, какой могли бы пользоваться другие классы004. Это близорукий взгляд. В полном значении слова, производителями должно считать лиц, занятых перевозочной и торговой промышленностью в такой же мере, в какой признаются ими рудокопы, земледельцы, фабриканты или заводчики, ибо перевозка предметов в обмен их столь же необходимы для пользования ими, как их извлечение, выращивание или изготовление. Существуют некоторые действия, которые производятся с соблюдением внешних форм торговли, но которые, по существу, суть ни что иное, как азартная игра или вымогательство; тем не менее, это не может изменять того факта, что истинная торговля, состоящая в обмене и перевозке товаров, есть часть производства, – часть, столь необходимая и столь важная, что без нее все прочие операции производства могли бы совершаться самым первобытным образом и с самыми жалкими результатами.

Не менее важная функция торговца состоит в том, что он держит предметы в запасе, так что люди, пожелавшие пользоваться ими, имеют возможность получить их в такое время, в таком месте и в таком количестве, в каком они сочтут наиболее удобным для себя. Это назначение торговца аналогично тому назначению, какое имеет врытая в землю кадка, сохраняющая воду источника до того времени, как потребуется зачерпнуть ее ведром; или тому назначению, какое имеют резервуары и трубы, дающие возможность жителю большого города получать воду, только лишь отвернув кран. Прибыль торговцев и “посредников” может быть иногда и чрезмерной (и все, что стесняет торговлю и увеличивает капитал, потребный для ведения торговли, стремится сделать ее чрезмерной), – но она, в действительности, основывается на отправлении известных услуг сохранения и распределения предметов, равно как их перевозки.

“Когда Шарль Фурье был юношей, – говорит профессор Томсон (Политическая экономия, стр. 199), – он посетил Париж и приценился там в уличной палатке к яблокам, которые росли в изобилии на его родине. Он был поражен, узнав, что они продаются во много раз дороже того, что они стоят на месте, пройдя через руки множества посредников на своем пути от собственника сада по потребителя фруктов. Впечатление, полученное им в ту минуту, никогда затем не изглаживалось в его душе, и именно оно дало первый толчок к его мысли о социалистическом плане переустройства общества, при котором, между другими серьезными переменами, был бы уничтожен весь класс торговцев с их прибылями”.

Этот рассказ, приводимый с нескрываемым намерением внушить мысль, что торговец есть просто налогособиратель, показывает только, каким поверхностным мыслителем был Фурье. Если бы он взял на себя труд захватить с собой в Париж запас яблок и таскать его за собой повсюду, чтобы иметь возможность взять одно из них, когда ему захочется, – то он мог бы составить себе гораздо более ясное представление о том, что он, в сущности, уплачивал бы в их возвышенной цене. Эта цена заключала бы в себе не только стоимость яблок на месте их родины, стоимость перевозки их до Парижа, заставную пошлину (octroi)005, потерю от испортившихся яблок и вознаграждение за труд и капитал оптового торговца, сохранявшего яблоки в складе, пока не пожелал взять уличный торговец, но также плату этому торговцу за то, что он стоял целый день на улице Парижа, чтобы предложить несколько яблок людям, которым захотелось яблока в том месте и в то время.

Таким же образом, когда я прихожу к аптекарю и покупаю маленькое количество лекарств или химических веществ, то я плачу ему во много раз больше того, что стоили первоначально эти товары; тем не менее то, что я плачу, есть в гораздо большей степени заработная плата, чем прибыль. От таких маленьких продаж аптекарь должен выручить не только стоимость того, что он продает мне, с другими случайными расходами, присущими его делу, но также плату за его услуги. Эти услуги состоят не только в действительной затрате труда при отпускании мне покупки, но также в ожидании покупателя в готовности служить ему, кода он пожелает войти. В цене того, что он продает мне, он делает также вычет за то, что называют “выжиданием времени”; а он должен, очевидно, учитывать “выжидание времени” не только для себя, но также и для всего запаса множества предметов, которые лишь изредка спрашиваются, но которые всегда он должен иметь в наличии. Он выжидал здесь со своим запасом, имея в виду тот факт, что разные лица, вроде меня, ощутив внезапную надобность в небольшом количестве лекарств или химических веществ, найдут более выгодным для себя заплатить ему за них во много раз дороже их оптовой стоимости, чем идти за ними куда-нибудь далеко и покупать их в большем количестве. То, что я плачу ему, даже не будучи платой за искусный труд составления, в значительной мере является платой того рода, какую я должен был бы дать посыльному, если бы не было тут аптекаря.

Если бы каждый потребитель принужден был обращаться к производителям за теми маленькими количествами товара, в которых ему может встречаться надобность, то последние должны были бы назначать более высокую цену всему ими производимому, из-за большего труда и расходов, которые требовались бы при таких маленьких сделках. Продать оптом сто ящиков обуви можно быстрее, чем выбрать по ноге покупателя одну только пару. С другой стороны, непосредственное обращение к производителям обусловливало бы собой огромное увеличение расходов и хлопот для потребителей, не говоря уже о том, что иногда этот метод приобретения предметов был бы и вовсе невозможно.

Вот от этих-то хлопот и расходов и избавляют “посредники” как производителей, так и потребителей, и прибыль, которую дозволяет им взять за это конкуренция, является бесконечно малой сравнительно с теми огромными сбережениями, которые они делают возможными. Их прибыль сравнительно с этими сбережениями так же мала, как мал расход, падающий на каждого потребителя при устройстве городского водопровода, сравнительно с затратами на прокладку отдельной системы труб для каждого дома.

Посредники между производителями и потребителями делают, затем, возможной огромную экономию в количестве товаров, которое необходимо держать в запасе для покрытия данного потребления, и, следовательно, в широкой мере сокращают потери от ухудшения в качестве товаров и от их порчи. Представьте себе ту массу товаров, которую нужно было бы держать в запасе хотя бы для удовлетворения привычного спроса, в течение одного только месяца, семейства, привыкшего с удобством пользоваться теми складами товаров, которые содержат розничные торговцы. И вы сразу заметите, что есть множество предметов, вроде свежего мяса, рыбы, фруктов и т.п., которые невозможно всегда держать под рукой так, чтобы ими можно было пользоваться тотчас, как они понадобятся. Потом вы заметите, остановившись на предметах, которые могут сохраняться более долгое время, вроде муки, сахара, масла и т.п., – что без розничного торговца пришлось бы держать их в каждом доме в несравненно большем количестве, при большем риске потерь от порчи и случайностей. И только лишь перейдя к предметам, которые не требуются постоянно, но если требуются, хотя бы раз в год или раз в жизни, то требуются очень серьезно, – вы поймете во всей полноте, как сберегает капитал общества и увеличивает удобства его членов злополучный “посредник”.

Розничного торговца англичане называют “shopkeeper” (лавочник), а американцы “store-keeper” (магазинщик, “запасодержатель”). Последнее название лучше выражает сущность его отправления. Он на самом деле есть хранитель запасов, которые иначе приходилось бы держать у себя самим потребителям, если бы только они не предпочли терпеть лишения. Запасы, которые содержат потребительные товарищества для своих членов, чтобы они имели возможность брать из них то, что им от поры до времени может понадобиться, так и называются “магазинами”. Именно такого рода запасы, без всякого формального учреждения товарищества, держит для своих покупателей всякий розничный торговец. И хотя потребительные товарищества имели в Англии некоторый успех (в Соединенных Штатах они обыкновенно проваливались), но все же не подлежит сомнению, что дело сохранения товаров в запасе и распределения их в надлежащее время между потребителями, в общем, ведется удовлетворительнее и экономичнее особыми промышленниками, чем формальными товариществами потребителей. А склонность нашего времени к упрощениям в распределении и производстве товаров ведет, при посредстве конкуренции, как раз к тому сбережению расходов потребителей, к которому стремятся все потребительные товарищества.

Что в цивилизованном мире в настоящее время, по-видимому, слишком много торговцев и других лиц, занятых делом распределения, – об этом мы не станем спорить. Теперь, видимо, слишком много и лиц различных свободных профессий, слишком много ремесленников, слишком много земледельцев, слишком много чернорабочих. Где кроется причина этого в высшей степени интересного явления, – мы будем иметь случай рассмотреть впоследствии; теперь же я хочу лишь выяснить, что торговец не есть просто “бесполезный меновщик”, который “ничего не прибавляет к существующему богатству общества”, и что перевозка, хранение в складах и обмен предметов есть столь же необходимая часть всего дела удовлетворения человеческих нужд, как выращивание, выкапывание или изготовление.

Не должно забывать и того, что исследователи, учителя, художники тоже не заняты производством богатства. Тем не менее они не только создают полезности и доставляют удовлетворение, ради которого, в сущности, производится богатство, но, приобретая и распространяя знания, возбуждая умственные силы и возвышая нравственное чувство, увеличивают также в огромной мере способность к произведению богатства. Ибо не одним только хлебом живет человек. Он не машина, в которой столько-то топлива дает столько-то силы. При работе кабестаном или при поднятии парусов хорошая песня как бы освобождает силу мускулов, и задушевный смех, благородная мысль, восприятие гармонии могут увеличивать нашу способность воздействия даже на предметы материального мира.

Всякий, кто своим умственным или физическим трудом увеличивает совокупность богатства, которым могут пользоваться люди, расширяет область человеческого знания или придает человеческой жизни более возвышенный облик, большую полноту, есть “производитель”, “работник”, “рабочий”, – в истинном смысле этих слов, – и честно зарабатывает свой трудовой хлеб.

ГЛАВА VIII
Тарифы для дохода

Тарифы могут заключать в себе как пошлины на вывозимые товары, так и пошлины на ввозимые. Но пошлины на вывозимые товары запрещены конституцией Соединенных Штатов и налагаются теперь лишь в очень немногих странах, вроде Бразилии, да и там лишь на немногие предметы; а потому в нашем исследовании мы будем понимать под тарифом лишь список пошлин на ввозимые товары.

Слово “тариф”, как говорят, происходит от испанского города Тарифы, близ Гибралтара, где мавры, во дни своего владычества, собирали пошлины, – вероятно, способом, очень сходным с тем, какой практикуется в китайских таможнях, известных под именем: “застав вымогательства”. Однако самый предмет старше своего имени. Уже Август Цезарь облагал пошлиной товары, ввозимые в Италию, а тарифы существовали еще задолго до Цезарей.

Цель, с которой первоначально устанавливались тарифы, состояла в собирании дохода. Мысль воспользоваться ими для целей покровительства есть уже дело позднейшего времени. И прежде, чем рассматривать покровительственную функцию тарифов, будет полезно рассмотреть их, именно как средство собирания дохода.

Обыкновенно признается даже противниками покровительственной системы, что тарифы должно поддерживать из-за дохода. Большая часть людей, называемых вообще фритредерами, приверженцами свободной торговли, есть, собственно, только приверженцы чисто фискальных тарифов. Они возражают не против тарифов вообще, а только лишь против их покровительственного назначения и предлагают, не отменяя тарифов, лишь приурочить их к цели собирания дохода. Почти все противодействие, какое встречала покровительственная система в Соединенных Штатах, была именно со стороны людей такого рода, и в обычных спорах тариф только для дохода всегда понимался как нечто единственное в альтернативе к тарифу для покровительства. Но этого нет на самом деле, ибо, помимо тарифа, существуют другие способы собирания доходов. И, не будучи признан полезным для целей покровительства, всякий тариф может быть оправдываем только лишь в качестве хорошего средства собирания дохода. Обратимся же к исследованию предмета именно с этой стороны.

Пошлины на ввозимые товары суть один из видов косвенного обложения. А потому вопрос о том, хорошее или дурное средство собирания дохода представляют из себя таможенные пошлины, сводится, в сущности, к вопросу о пригодности косвенного обложения, как средства собирания дохода.

Что касается легкости и дешевизны собирания косвенных налогов, то, конечно, с этой стороны они не могут быть признаны хорошим средством получения дохода. Среди прямых налогов имеются такие, вроде налогов на недвижимость или пошлин с наследств, посредством которых легко и дешево могут собираться значительные суммы дохода. А те немногие косвенные налоги, от которых можно получить мало-мальски значительный доход, требуют многочисленного и дорого стоящего штата чиновников и целой системы стеснительных и несправедливых постановлений. Для собирания косвенного налога на табак и сигары Франция и некоторые другие страны сделали из табачной торговли и фабрикации строгую правительственную монополию, а в Великобритании прямо запрещается культура табака под страхом наказания штрафом и тюремным заключением, что между прочим особенно невыгодно отзывается на Ирландии, где местами почва и климат в высшей степени благоприятствуют разведению некоторых сортов табака. В Соединенных Штатах мы поддерживаем дорогую инквизиторскую систему, позволяющую следить за каждым фунтом привезенного или выращенного табака на всех ступенях его переработки и требующую от частных лиц представления правительственным агентам самого подробного отчета о ходе их дел. Чтобы иметь возможность с большей легкостью собирать косвенный налог на соль, правительство Британской Индии жестоко преследует добывание соли во многих местностях, где население страдает от недостатка в ней. А косвенные налоги со спиртных напитков, где бы к ним ни обращались, всегда требуют широко разветвленной системы запрещений, надзора и шпионства.

К подобным же стеснениям и неудобствам ведет и собирание косвенных налогов с ввозимых товаров. Приходится охранять сухопутную и морскую границы. Ввоз товаров дозволяется лишь через некоторые пункты и то не иначе, как согласно постановлениям, которые всегда бывают обременительны и часто ведут к бесполезным промедлениям и расходам. По всему свету содержатся консулы и произносятся бесконечные клятвы. Суда подвергаются надзору со входа в гавань и до выхода из нее, и все выгружаемое из них досматривается, кончая чемоданами, мешками, а иногда и карманами пассажиров, причем раздаются награды доносчикам, шпионам и сыщикам.

Но, несмотря на запрещения, стеснения, обыски, охрану и клятвы, уклонение от платежа косвенных налогов на товары является делом самым заурядным: то подкупают чиновников, то ускользают от их бдительности разными способами, хотя и дорогими, в сущности, но все же обходящимися дешевле платежа пошлин. Все затраты такого рода со стороны правительства, первых плательщиков пошлин (или лиц, уклоняющихся от платежа их), падают в конце концов, вместе с повышением цены товаров, на потребителей. А потому таможенные пошлины представляют из себя крайне расточительный способ собирания дохода, доставляющий правительству несравненно мене того, что берется с народа.

Еще более важное возражение против косвенного обложения состоит в том, что при нем налоги собираются с предметов общего употребления – только с них и можно собрать сколько-нибудь значительную сумму дохода, – а потому они ложатся на бедных с большей тяжестью, чем на богатых. Падая на каждого не пропорционально его имуществу, а пропорционально его потреблению, косвенные налоги ложатся всего тяжелее на тех людей, которых потребление представляется наибольшим в отношении их средств. Сахар, с которым выпивает свой чай работница, может стоить столько же, сколько стоит сахар, с которым выпивает свой чай самая богатая женщина в стране; но та доля своих средств, которой каждая из них должна содействовать доходам правительства, благодаря налогу на сахар, для первой будет несравненно больше, чем для второй. То же бывает и при всех других налогах, которые повышают цену предметов общего потребления. Они падают гораздо тяжелее на женатых, чем на холостых; на семейных тяжелее, чем на бездетных; на людей. Которые едва в силах содержать свою семью, – тяжелее, чем на людей, у которых постоянно получается крупный излишек дохода. Если миллионер предпочитает жить скромно, то ему приходится платить косвенных налогов не больше, чем простому ремесленнику. Я знал на худой конец двух миллионеров, – владевших не одним, а шестью или десятью миллионами каждый, – которые платили таких налогов немногим больше простого поденщика.

Даже если бы дешевые предметы облагались не в высшем размере, чем дорогие, то все же такие налоги были бы вопиющей несправедливостью, а тут, при косвенном обложении, всегда замечается склонность дешевые, всеми потребляемые предметы облагать более тяжелой пошлиной сравнительно с дорогими предметами, потребляемыми лишь богатыми лицами. И это обусловливается самой сутью дела. Не говоря уже о том, что большее количество предметов общего потребления представляет более широкое основание для мало-мальски значительных статей дохода, чем меньшее количество более ценных предметов, – самые налоги, собираемые с них, допускают менее возможности уклонений. В то время, как, например, предметы, потребляемые и бедными, и богатыми, обложены у нас, в Соединенных Штатах, пошлиной в пятьдесят, сто и даже в полтораста процентов, пошлина с алмазов взимается лишь в размере десяти процентов; но и эту сравнительно легкую пошлину взыскивать бывает делом далеко не легким, в виду высокой ценности алмазов при их незначительной величине. Даже когда такого различия в размере косвенного налога не делают при его установлении, то все же оно возникает при его собирании. Пошлины, взимаемые с товаров по их весу, падают на более дешевые сорта товаров тяжелее, чем на более дорогие; и даже, в случае взимания налога с товаров по их ценности – пошлин ad valorem, – оценка ниже стоимости и уклонение от платежа пошлин бывают сравнительно более легким делом при провозе более ценных товаров.

Кроме того, косвенные налоги, не причиняя никаких убытков лицам, вносящим их в казну, взимаются такими предательскими способами с людей, которыми они выплачиваются в конце концов, что те даже не замечают их. Народ не призывают в назначенное время ко взносу определенных сумм в правительственные учреждения; пошлины нераздельно сливаются со стоимостью тех товаров, которые он покупает. Достигая тех лиц, которые должны в конце концов уплачивать их вместе со всеми расходами и прибылями их собирания, они представляются уже не как налог, подлежащий уплате, а как налог, уже уплаченный несколько времени тому назад, в начале целого ряда торговых сделок, и как нечто неотделимое от других элементов, входящих в состав стоимости товаров. Выбора нет: или плати налог, или обходись без товара.

Если бы сборщики пошлин стояли у дверей магазинов и облагали налогом в двадцать пять процентов каждый купленный предмет, то немедленно поднялся бы ропот; но те же люди безропотно уплатят более высокие налоги, собираемые торговцами в виде возросших цен. И даже достигнув сознания плательщиков, косвенный налог не легко мог бы быть отвергнут ими. В начале нашей Революции косвенный налог на чай, установленный британским правительством без согласия американских колоний, был успешно устранен посредством запрещения выгрузки чая. Но попади этот чай, уже оплаченный пошлиной, в руки торговцев, и английское правительство могло бы смеяться над усилиями американских патриотов. В самый разгар агитации Земельной лиги в Ирландии меня особенно поражала та легкость и точность, с какой ненавистное народу правительство собирало косвенные налоги. В начале текущего столетия ирландский народ, без всякой помощи из Америки, доказал своей знаменитой Десятинной войной, что всей силы английского правительства недостаточно было, чтобы собрать с него прямые налоги, когда он порешил не платить их; а борьба против ренты, всегда оказывавшаяся столь действительной, когда к ней обращались, легко могла перейти в борьбу против прямых налогов. Если бы правительство, столь внимательное к желаниям землевладельцев, опиралось на прямые налоги, то его средства могли бы серьезно пострадать от того удара, который был нанесен землевладельцам. Но за все время этой борьбы все расходы, ушедшие в подавление народного движения, покрывались из косвенных налогов с того же народа, уже находившегося в пассивном возмущении. Народ, который боролся против ренты, не мог бороться против налогов, которые он уплачивал, покупая нужные ему товары. Даже если бы возмущение было активным и общим, то все же британское правительство могло бы собирать всю сумму своих доходов от косвенного обложения до тех пор, пока оно сохраняло бы в своих руках главные города.

Но не одна только простота, с какой могут быть собираемы косвенные налоги, побуждает обращаться к ним. В установлении и поддержании этих налогов всегда бывают замешаны деятельные частные интересы. Первый грубый способ сделать собирание налогов более легким для государственной власти состоит в том, что их отдают на откуп. При этой системе, существовавшей во Франции вплоть до революции и еще существующей теперь в таких странах, как Турция, – лица, называемые откупщиками дохода, покупают право собирать некоторые налоги и получают прибыль, часто весьма значительную, от большей суммы, которую им удается собрать, благодаря их бдительности и лихоимству. Система косвенных налогов по существу своему не отличается от этой.

Все правила и ограничения, необходимые для собирания косвенных налогов, клонятся к тому, чтобы концентрировать промышленность и дать преобладание крупным капиталам. Если бы не было такого рода постановлений, то, например, всякий сведущий сигарный мастер, имея стол, ножик, котелок с клейстером и на несколько долларов табака, мог бы уже самостоятельно вести дело. А теперь у нас, в Соединенных Штатах, не только благодаря налогу вдвое или втрое увеличена стоимость табака, потребного для производства сигар, – но мастер перед началом дела должен был бы еще выправить права фабриканта и представить пятьсот долларов залога. Прежде чем продать сделанные им сигары, ему пришлось бы сверх этого уплатить налог на них; а если бы он пожелал продавать их количеством меньшим ящика, то он был бы принужден еще взять особый патент. И следствием всего этого является то, что капитал получает огромное преимущество, и в руках крупных фабрикантов концентрируется дело, которое, при свободе, легко могли бы вести сами рабочие.

Однако, даже и при отсутствии таких постановлений, косвенное обложение ведет к концентрации. Косвенные налоги увеличивают цену товаров не только в размере самого налога, но также и в размере прибыли на налог. Если за товары, стоящие доллар, фабрикант или торговец уплатил пятьдесят центов налога, то он будет рассчитывать прибыль уже не на один доллар, а на один доллар и пятьдесят центов. И, по мере того, как эти оплаченные пошлиной товары переходят, вследствие торговых сделок, из рук в руки, растет и та сумма, которую выплачивает в счет налога каждый последующий покупатель. Мало того, что потребителю неизбежно приходится платить значительно больше доллара за каждый доллар, получаемый правительством, – несравненно больший капитал требуется и для торговцев. Потребность в большом капитале при торговле предметами с возросшей из-за налогов стоимостью, стеснения, которым подвергается торговля из-за собирания налога, и большие неудобства, какие представляет ведение дела в крупном размере для платежа налога и для уклонений от него, – все это вместе стремится концентрировать дело и, сдерживая конкуренцию, дозволяет получать огромную прибыль, которая в конце уплачивается потребителями. Потому-то первые плательщики косвенных налогов бывают вообще не только индифферентны к ним, но даже относятся к ним благосклонно.

Что косвенные налоги по природе своей тождественны с отдачей дохода на откуп частным лицам – доказывается тем фактом, что люди, которые уплачивают такие налоги правительству, почти никогда не требуют их сокращения или отмены, но, напротив того, в большинстве случаев противятся всяким предложениям такого рода. Табачные и сигарные фабрики и торговцы никогда не добивались какого-либо уменьшения тяжелых налогов на свои товары, а импортеры, непосредственно уплачивающие огромные суммы, собираемые нашими таможнями, никогда не выражали неудовольствия на пошлины, хотя по временам и жалуются на самый способ их собирания. Когда, во время Гражданской войны, стали в огромной мере возрастать общегосударственные налоги, то не было заметно никакого противодействия введению косвенных налогов со стороны тех лиц, которым приходилось уплачивать в виде их огромную сумму правительству. Напротив того, благодаря введению этих налогов, возвышавших стоимость наличного товара, составились многие состояния. И со времени войны главной помехой к сокращению этих налогов всегда было противодействие тех самых людей, которые уплачивают их правительству. Сокращению военного налога на водку сильнейшим образом противился водочный синдикат, состоявший из крупных водочных заводчиков. Спичечные фабриканты отчаянно боролись против отмены налога на спички. Чуть только предлагалось сократить или отменить какой-нибудь налог, и конгресс немедленно осаждался назойливыми ходатаями, доказывавшими, что какой угодно налог можно отменить, а этот налог необходимо оставить во всей его силе. Чтобы предоставить благовидное оправдание для сохранения косвенных налогов, придумываются всевозможные сумасбродные затраты народных денег, и сотни миллионов долларов расходовались только для того, чтобы избавилось от них казначейство006. Но, несмотря на все эти сумасбродства, у нас все же еще сохраняется излишек дохода. Тем не менее мы продолжаем собирать налоги, в которых мы не нуждаемся, из-за противодействия людей, заинтересованных в их сохранении. А противодействие это есть того же рода и вытекает из тех же побуждений, как противодействие откупщиков дохода при старой французской системе, которое они выказали бы при отмене налога, дозволявшего им вымогать у французского народа два миллиона франков за один миллион, который они уплачивали казне.

Но, помимо громадных потерь для народа, к которым ведут косвенные налоги, они оказывают еще могущественное развращающее влияние на общество, внушая индивидуумам и целым корпорациям прямой и себялюбивый интерес к общественным делам. Денежные интересы впутываются в нашу общественную жизнь, как могучая деморализующая сила. То, что для обыкновенного гражданина представляется вопросом общественной пользы, влияющим на него, как на каждого из шестидесяти миллионов населения, – для промышленников представляется вопросом чисто денежным особой важности. А этим обстоятельством в огромной мере обусловливается в нашей государственной жизни целый ряд печальных явлений. Политика сделалась у нас достоянием профессиональных политиканов, и человек без затраты денег редко может предложить себя, с надеждой на успех, в качестве кандидата на выборах. Конгресс осаждается ходатаями, хлопочущими о своих особых интересах, и вопросы первостепенной общественной важности забываются ради борьбы, совершающейся из-за добычи от налогов. Что при такой системе обложения наше правительство не дошло еще до большей степени развращения, служит лишь самым убедительным доказательством силы и жизненности наших учреждений.

Что косвенные налоги могут иногда быть пригодными для целей иных, чем собирание дохода, – этого я не отвергаю. Патентный сбор с торговцев спиртными напитками можно защищать на том основании, что благодаря ему уменьшается число кабаков и ограничивается торговля, вредная для общественной нравственности. Также акциз на табак и спирт можно оправдывать на том основании, что курение табака и употребление спиртных напитков суть вредные привычки, с которыми можно бороться, повышая стоимость табака и спиртных напитков, – так что курящие ( кроме богачей) принуждены будут курить более плохой табак, а лица пьющие – пить худшие напитки. Но просто, как средство для собирания дохода, косвенные налоги, без всякого сомнения, должны быть осуждены, ибо они стоят гораздо больше того, что они приносят; ложатся с наибольшей тяжестью на людей с наименьшей платежной способностью; усиливают развращающие влияния и ослабляют участие народа в заведовании его делами.

Все возражения против косвенных налогов вообще применимы также и к ввозным пошлинам. Правы те протекционисты, которые признают покровительство единственным оправданием тарифа007, и приверженцы “тарифа только для дохода” не имеют твердой основы для своих заключений. Если нам не нужно тарифа для покровительства, то нам вовсе не нужно тарифа, и для целей собирания дохода мы должны обратиться к какой-нибудь другой системе, которая не налагала бы на ремесленника такой же тяжести, как на миллионера, и не обязывала бы человека, воспитывающего семейство, платить налогов более человека, уклоняющегося от своего естественного долга и предоставляющего женщине, которую, согласно плану природы, он должен был бы содержать, заботиться о себе, как она знает.

ГЛАВА IX
Тарифы для покровительства

Покровительственные тарифы отличаются от фискальных или тарифов для дохода своей целью, которая состоит не столько в получении дохода, сколько в ограждении отечественных производителей от конкуренции привозных иностранных товаров.

Две цели эти, доход и покровительство, не только различны, но даже противоположны. Одна и та же пошлина может доставлять известный доход и оказывать некоторое покровительство; тем не менее, переходя за известный предел, как раз в той мере, в какой будет достигаться одна цель, будет приноситься в жертву другая, ибо доход обусловливается привозом товаров, а покровительство – задержкой этого привоза. Один и тот же тариф может заключать в себе и покровительственные, и фискальные пошлины; но в то время, как покровительственные пошлины будут ослаблять его способность доставлять доход, – фискальные пошлины, увеличивая стоимость внутреннего производства, будут ослаблять его способность к поощрению отечественных производителей. Пошлины чисто фискального тарифа должны налагаться лишь на товары, которые не производятся внутри страны, или, если они падают на товары, отчасти производимые внутри страны, – должны, чтобы не оказывать случайного покровительства, уравновешиваться соответственными внутренними налогами. В чисто покровительственном тарифе, напротив того, товары, не производимые внутри страны, должны быть свободными от пошлин, и пошлины должны налагаться лишь на товары, которые производятся или могут производиться в данной стране. И чем более такой тариф будет достигать своей цели, тем менее он будет доставлять дохода. Тариф Великобритании представляет из себя пример чисто фискального тарифа, причем случайное покровительство с его стороны предупреждается посредством акцизов. Примеров чисто покровительственного тарифа не существует, ибо цель собирания дохода, видимо, всюду была главным назначением тарифов, – стволом, к которому уже затем привилась идея покровительства. Тариф Соединенных Штатов, подобно всем существующим покровительственным тарифам, является отчасти фискальным, отчасти покровительственным, ибо его первоначальная цель собирания дохода была подчинена затем цели оказания покровительства, так что в настоящее время он может быть, пожалуй, охарактеризован, как покровительственный тариф, доставляющий случайно доход.

Так как мы уже рассмотрели фискальные функции тарифов, то обратимся теперь к рассмотрению их покровительственных функций.

Под покровительством в том смысле, в каком это слово употребляется для означения известной системы правительственных мероприятий, надо понимать обложение пошлиной привозимых товаров (как средство) для оказания покровительства внутреннему производству (как цель).

Когда средство, предлагаемое для достижения известной общественной цели, является единственным, тогда может быть речь лишь о желательности самой цели; но когда предлагаемое средство является лишь одним из множества их, то мы должны увериться сначала в том, что оно есть наилучшее. Не окажись этого, и мы должны были бы отбросить его, несмотря на пригодность его для цели. Необходимость таможенного ограждения в виду этого никоим образом не может опираться, как то обыкновенно допускается, на признание желательным поощрения внутреннего производства. Пусть оно желательно, а все же остается еще открытым вопросом необходимость таможенного покровительства, ибо ясно, что существуют иные способы поощрения внутреннего производства, помимо ввозных пошлин.

Вместо того, чтобы налагать ввозные пошлины, мы могли бы, например, уничтожать некоторую часть ввозимых товаров или требовать, чтобы их, прежде чем выгружать в наших гаванях, обвозили на кораблях несколько раз вокруг света. Обоими этими способами мы могли бы достигать как раз того же покровительственного эффекта, какой достигается покровительственными пошлинами. Сравнительно с теми случаями, когда пошлины доставляют полное покровительство, устраняя ввоз, способы эти не заключали бы в себе и большего опустошения. Или, вместо косвенного поощрения отечественных производителей, путем обложения пошлиной иностранного товара, мы могли бы прямо защищать их, выплачивая им субсидии.

В качестве средства поощрения внутреннего производства субсидии имеют перед покровительственной системой все те преимущества, какие имеет система уплаты чиновникам определенного жалованья перед системой предоставления их самим себе, господствующей в некоторых странах и практикуемой иногда у нас, в Соединенных Штатах. Выплачивая определенное жалованье, мы можем иметь чиновников в таких местах и для исполнения таких обязанностей, какие представляются для нас желательными, тогда как при системе предоставления их самим себе мы можем иметь их лишь в таких местах и должностях, которые дают им возможность самолично добывать себе вознаграждение. Таким же образом субсидии позволяют поощрять любую отрасль промышленности, тогда как таможенное покровительство допускает поощрение лишь тех, сравнительно немногих отраслей, которые наталкиваются на конкуренцию иностранных товаров. Затем, жалованье позволяет нам знать, сколько мы платим, чтобы сообразовать вознаграждение различных чиновников с их относительным достоинством, ответственностью и усердием, тогда как система предоставления чиновников самим себе – одним из них дает больше, чем сколько нужно, а другим дает недостаточно. Подобным же образом субсидии дают возможность прослеживать и точно устанавливать поощрение каждой отрасли промышленности, тогда как покровительственная система оставляет публику в неведении и превращает поощрение каждой отрасли промышленности почти в дело случая. И как жалованье налагает на народ гораздо более легкий и ровнее распределенный груз, чем система предоставления чиновников самим себе, так и система субсидий обходится дешевле для народа, чем таможенное покровительство.

Чтобы представить нагляднее действие обеих систем, допустим, что оказалось бы желательным поощрение на счет казны воздухоплавания. Следуя системе субсидий, мы должны были бы предлагать премии за устройство воздушных кораблей и их успешное действие. Следуя покровительственной системе, мы должны были бы обложить все существующие способы перевозки налогами, которые препятствовали бы пользоваться ими. В первом случае нам ничего не приходилось бы расходовать до тех пор, пока не достигли бы желаемого, а затем мы уплачивали бы лишь определенную сумму, которая распределялась бы между индивидуумами и местностями в виде общих налогов. Во втором случае, прежде чем пользоваться воздушными кораблями, нам пришлось бы страдать от всевозможных неудобств стесненной перевозки, да все же еще оставалось бы вопросом, будем мы когда-нибудь пользоваться такими кораблями или нет. Стеснения эти могли бы самым различным образом влиять на отдельных лиц, промыслы и местности, и тем не менее мы оставались бы в полном неведении того, в какой мере искажают они промышленность, во что они обходятся народу и насколько они содействуют изобретению и постройке воздушных кораблей. Сверх того, достигнув успеха в воздухоплавании, – в первом случае, – воздухоплаватели, получивши назначенную субсидию, не решались бы уже требовать дальнейших выдач, а если бы и решились, то едва ли бы их получили. Тогда как, во втором случае, публика уже привыкла бы к налогам на перевозку по воде и суше; и собственники воздушных кораблей, даже не будучи сами убеждены в необходимости таких налогов, легко могли бы ссылаться на их необходимость, противодействуя их отмене, – причем они имели бы на своей стороне также инерцию, заставляющую продолжать все то, что существует.

Превосходство системы субсидий перед покровительственной системой является очень значительным при поощрении одной какой-либо отрасли промышленности; но оно все увеличивается по мере увеличения числа тех отраслей промышленности, которым требуется оказать поощрение. Поощряя субсидиями одну какую-либо отрасль, мы не оказываем никакого вредного влияния на другие, если не считать того влияния, какое может оказывать необходимое повышение всех вообще налогов. Тогда как поощряя какую-либо отрасль промышленности через повышение цены ее продуктов помощью покровительственных пошлин, мы в то же самое время оказываем прямое вредное действие на другие отрасли, которые пользуются этими продуктами. Настолько осложнилось дело производства, так интимна стала связь между различными его отраслями, так многоразлично входят продукты одной в виде материалов или вспомогательных веществ в другие, что едва ли какой сведущий человек будет в состоянии сказать, какое действие может оказать введение хотя бы одной только покровительственной пошлины. Но когда речь идет о поощрении не одной отрасли промышленности, не десятка их, а может быть целой тысячи, то уже и вовсе становится делом невозможным для человеческого разума – проследить многоразличное действие повышения цен такого множества продуктов. Народ уже не может сказать, во что обходится ему такая система; не могут сказать также в большинстве случаев и те лица, для пользы которых, по предположению, поддерживается эта система: много ли они выигрывают благодаря ей, сравнительно с тем, что они теряют из-за нее.

Система возврата пошлин является попыткой устранить, поскольку это касается вывоза, тот вред, какой покровительство одной отрасли промышленности наносит другим. Возвратные пошлины уплачиваются из казны при вывозе отечественных товаров в таком размере, чтобы ими уравновешивалась та прибавка к цене товаров, которая обусловливалась пошлиной на материалы. Однако возвратные пошлины не только составляют неуменьшенными цены внутри страны, но, плодя в изобилии обманы, лишь в ничтожной степени могут устранять вред, который наносится экспорту. Ибо по закону возвратные пошлины выдаются лишь при вывозе тех товаров, в состав которых оплаченные пошлиной материалы входят в большом количестве и понятными для всякого способами, и только лишь в этом случае получение этих пошлин может окупать хлопоты экспортеров. В 1884 году Соединенные Штаты выплатили, в виде возврата пошлин на медь, сумму, гораздо большую той, которая была получена в виде пошлин с меди, несмотря на то, что множество товаров, в которые входила медь, и которые, следовательно, возросли в цене из-за пошлины на нее, было вывезено без требования возвратных пошлин. То же надо заметить и относительно возвратных пошлин на рафинад, которых мы уплатили гораздо больше, чем сколько получили пошлин с сахара сырца, хотя этими пошлинами был значительно сокращен вывоз таких товаров, как сгущенное молоко, сироп и засахаренные фрукты.

Замена пошлин субсидиями с целью покровительства промышленности избавила бы от необходимости обращаться к столь недействительным, уродливым и плодовитым на обманы средствам. При системе субсидий цены были бы повышены лишь в той мере, в какой могли бы влиять на них в своей совокупности все налоги. Каждый поощряемый производитель знал бы в долларах и центах, сколько им получено на поощрение, а народ, в целом, знал бы, сколько им уплачено. Короче, все то, что делает покровительственная система для поощрения отечественной промышленности, и даже более того, могло бы быть сделано дешевле и вернее посредством субсидий.

Иногда выставляют на вид, как одно из преимуществ тарифной системы, то обстоятельство, что таможенные пошлины, якобы, падают на производителей ввозимых товаров, и, таким образом, уплачиваются иностранцами. В этом есть доля истины. Ввозная пошлина на товар, производство которого составляет строгую иностранную монополию, может в некоторых случаях падать, целиком или отчасти, на иностранных производителей. Допустим, например, что какая-нибудь иностранная фирма или компания имеет монополию на производство известного предмета. В пределах стоимости производства, с одной стороны, и наивысшей ценой, по какой вообще что-либо может продаваться, с другой, – цена этого предмета будет определяться производителями, которые будут, конечно, назначать этому предмету такую цену, какая, по их мнению, может доставить им в сложности наибольшую прибыль. Если бы мы назначили ввозную пошлину на этот предмет, то они могли бы предпочесть сокращение своей прибыли, при продаже в этой стране, уменьшению сбыта из-за прибавления таможенной пошлины к цене. В этом случае пошлина упала бы на них.

Или еще предположим, что какой-нибудь канадский крестьянин живет в таком месте, откуда он может удобно продавать свою пшеницу лишь в соединенные Штаты. Так как пшеница в Соединенных Штатах представляет из себя товар, местный спрос на который не только покрывается местным производством, но остается еще излишек для вывоза, то пошлина на пшеницу не могла бы собой повысить цены, и канадский крестьянин, живущий в таком удивительном месте, откуда он должен был бы посылать свою пшеницу в Соединенные Штаты, где вообще нет спроса на канадскую пшеницу, – не мог бы вернуть в повышенной цене той пошлины, какую он уплачивал.

Этими двумя примерами исчерпываются все те случаи, когда ввозные пошлины могут падать на иностранных производителей008. Случаи эти, – слишком неважные, чтобы их стоило рассматривать при обсуждении государственного дохода, – являются лишь редкими исключениями из того общего правила, что способность облагать налогами ограничивается территориальными границами государства. И благо для человечества, что это так. Если бы для правительства какой-либо страны возможно было, при помощи какой-либо системы обложения заставлять население других стран оплачивать его расходы, то земной шар был бы вскоре доведен налогами до варварского состояния.

Но если и возможны исключительные случаи, когда ввозные пошлины целиком или отчасти падают, вместо отечественных потребителей, на иностранных производителей, то все же в существовании этих случаев не усмотрят указания на пригодность тарифов для целей покровительства даже люди, которые были бы не прочь облагать пошлинами иностранцев. Ибо случаи, когда ввозные пошлины падают на иностранных производителей, суть именно те случаи, когда они не могут давать никакого поощрения отечественным производителям. Ввозные пошлины могут падать на иностранных производителей лишь тогда, когда уплата их не повышает собой цены; тогда как единственный способ, каким ввозные пошлины могут поощрять отечественных производителей, состоит именно в повышении цены.

Иногда говорят, что покровительственная система не создает повышения цен. На это надо только спросить, каким же образом может тогда она поощрять? Сказать, что покровительственные пошлины поощряют отечественных производителей, не повышая цен, значит сказать, что пошлины эти поощряют этих производителей, ровно ничего не делая для них. Если этому утверждению, столь невнимательному к фактам и теории, иногда и свойственно бывает некоторое подобие истины, то обусловливается это или той мыслью, будто покровительственные пошлины не навсегда повышают цены, – что они, создав конкуренцию между отечественными производителями, в конце концов приводят цены к первоначальному уровню, – или же тем запутанным соображениям, будто для отечественных производителей была бы выгода в том случае, если бы за ними был обеспечен весь внутренний рынок, хотя бы и не при более высоких ценах. Что касается первой мысли, то не надо терять из виду, что единственный способ, каким покровительственная пошлина может увеличивать внутреннюю конкуренцию в производстве какого-либо товара, состоит в таком повышении цен на этот товар, какое могло бы привлечь промышленников к производству его надеждами на более высокую прибыль. Эта конкуренция, ничем не стесняемая, в конце концов низводит прибыль до общего уровня009. Тем не менее это еще не значит, чтобы она низводила цены до того уровня, на каком они стояли бы без покровительственной пошлины. Прибыль луизианских сахарозаводчиков в настоящее время, без сомнения, не больше прибыли в других производствах, связанных с таким же риском. Тем не менее, благодаря пошлине на сахар, цены на него в Соединенных Штатах стоят гораздо выше, чем в Англии, где нет на него пошлины. И даже тогда, когда страна, по своим естественным условиям, могла бы производить известный товар столь же дешево, как все другие страны, все же следствием всей системы пошлин, – в которую пошлина на этот сахар входила бы лишь как часть, – было бы повышение стоимости производства этого товара. Потому цены на этот товар все же поддерживались бы выше той нормы, на какой они стояли бы при свободном ввозе, хотя прибыль его производителей могла бы и упасть. Случись покровительствуемому товару настолько понизиться в цене, что иностранный продукт не мог бы ввозиться даже при отсутствии пошлины, – и пошлина перестала бы ограждать, ибо иностранный продукт не шел бы и при ее отмене, а производители, для покровительства которым она была введена, перестали бы заботиться о ее сохранении. Был ли хоть один пример чего-нибудь подобного? Стала ли теперь хоть одна из наших покровительствуемых отраслей промышленности менее жадной до покровительства, чем была сорок лет тому назад? Относительно же второго соображения должно заметить, что единственный способ, каким покровительственная пошлина может отдать внутренний рынок во власть отечественных производителей, состоит в повышении цен, по каким могут продаваться на нем иностранные продукты. А это повышение цен иностранных продуктов не только ведет к повышению цены тех отечественных произведений, в которые они входят составной частью, но, удаляя иностранные продукты, должно также вести к повышению цены подобных им отечественных продуктов. Ибо только лишь там, где цены определяются волей производителя, увеличение или уменьшение предложения не сказывается на повышении или понижении цен. В газетном деле, например, хотя и не составляющем в Соединенных Штатах монополии, издание каждой газеты и цена на нее определяется издателем. Издатель может предпочитать, и в большинстве случаев предпочитает, большее распространение своего издания более высокой цене на него. Но если бы конкуренция была уменьшена или даже уничтожена, – например, наложением гербового сбора на газеты или прямым запрещением печатания их, кроме одной, в Нью-Йорке, – все же необходимо не последовало бы повышения цены на эту газету. Но цены всей огромной массы товаров и в особенности той огромной массы их, которая ввозится и вывозится, определяются конкуренцией. Цены эти ставит не воля производителей, а относительная напряженность предложения и спроса, которые уравниваются по цене, посредством того, что Адам Смит назвал “торгом рынка”. Потому всякое уменьшение в предложении, причиненное стеснением ввоза, необходимо ведет к повышению цен.

Короче, покровительственная система есть просто система поощрения некоторых отраслей промышленности путем предоставления лицам, ведущим их, возможности брать более высокие цены за производимые ими товары. Она представляет из себя неуклюжий и расточительный способ поощрения, которое можно было бы производить с гораздо большим удобством и с гораздо меньшей затратой средств при помощи премий или субсидий. Если благоразумно “поощрять” нашу американскую промышленность, – а это еще вопрос, подлежащий рассмотрению, – то всего лучше мы могли бы поощрять ее, отменив целиком наш тариф и уплачивая субсидии из сумм, собираемых прямыми налогами. Таким путем затраты были бы распределены с некоторым приближением к справедливости; и гражданин, имеющий состояние в миллион раз больше состояния другого, имел бы также возможность оказывать в миллион раз больше поощрения американской промышленности.

Я отнюдь не забываю, что, начиная с премий, выплачивающихся в колониальный период за истребление вредных животных, и кончая субсидиями, выдававшимися Тихоокеанским железным дорогам, – опыт все время показывал нам, что система субсидий неизбежно ведет к обманам и подкупам и лишь в ничтожной мере достигает тех целей, которые ставили ей. Но зло это неотделимо ни от какой системы “поощрения”, и покровительственной системе оно присуще в большей мере, чем системе субсидий, ибо самые операции ей не настолько ясны. Если покровительственная система предпочиталась системе субсидий, то вовсе не потому, чтобы она являлась лучшим средством поощрения, а потому же, почему косвенные налоги предпочитались прямым, потому что народ не так-то легко может понять то, что творится. В то время, как субсидия в сто тысяч долларов, прямо выданная из казначейства, возбудит ропот, – введение пошлины, которая сделает возможным захват целых миллионов помощью более высоких цен, проходит совершенно незамеченным. В тех случаях, когда нашими штатами выплачивались субсидии на поощрение новых отраслей промышленности, они всегда представляли из себя сравнительно ничтожные суммы, которые выдавались или единовременно, или в течение определенного числа лет. Хотя народ таким образом и соглашался иногда выдавать субсидии в небольшом размере и в течение короткого времени, но он никогда не допускал того, чтобы на них позволяли себе смотреть, как на нечто постоянное, или чтобы они выплачивались из года в год. Но раз вводились покровительственные пошлины, и покровительствуемая промышленность уже навсегда сохраняла тот запрос на покровительство, какой обнаруживался ею при их введении. А народ, не сознавая в такой мере того, что уплачивается им, допускал продолжение покровительства.

Протекционисты нередко говорят, что свободная торговля верна в теории, но ошибочна на практике. Что бы ни означали собою такого рода выражения, им присуще явное противоречие, ибо всякая теория, которая не согласуется с фактами, должна признаваться ложной. Однако, даже и без исследования достоинств покровительственной теории, ясно, что тариф, предлагаемый ею, никогда не может быть установлен.

Теория свободной торговли может быть доведена в практике до точки идеального совершенства, ибо для достижения свободной торговли нам нужно только отменить ограничения. Но чтобы применить к делу теорию покровительства, пришлось бы некоторые предметы обложить налогом, а другие оставить свободными от него, и к предметам, обложенным налогом, применять различные нормы обложения. А так как покровительство, оказываемое какой-либо отрасли промышленности, может быть нейтрализовано покровительством возвышающим цену ее материалов, то требуется еще в отношении тарифов заботливое разграничение. Существует лишь очень немного предметов, которые могут считаться законченными продуктами в отношении всех случаев их употребления, и законченные продукты для одних отраслей промышленности бывают материалом или орудиями для других. Таким образом слабое покровительство какой-либо отрасли промышленности может оказаться бесполезным, а более сильное, даже с покровительственной точки зрения, должно приносить вред.

Но мало того, что в случае покровительства невозможно то идеальное совершенство, с каким может прилагаться к практике теория свободной торговли, – невозможно даже сколько-нибудь грубое приближение к покровительственной теории. Никогда не существовало покровительственного тарифа, который удовлетворял бы протекционистов, и никогда его не может существовать. Наш теперешний тариф, например, признается протекционистами за исполненный самых грубых ошибок010. Тариф этот был принят только потому, что после долгих споров заинтересованные в нем лица не могли поладить на каком-нибудь лучшем; и он держится и защищается только потому, что при всякой попытке улучшить его началась бы свалка, могущая повести к самым причудливым тарифным переменам. То же было и со всеми прежними тарифами, то же будет и со всеми будущими.

Чтобы составить покровительственный тариф, который хотя бы грубо соответствовал покровительственной теории, потребовалось бы прежде всего обстоятельное знакомство со всеми отраслями торговли и промышленности и точное знание того способа, каким воздействие на одну отрасль будет отзываться на других. А такого знакомства и такого знания никогда не могут иметь ни короли, ни конгрессы, ни парламенты. А затем потребовалось бы абсолютное беспристрастие, ибо установление покровительственных пошлин есть, в сущности, не более, как распределение денежных милостей среди толпы жадных просителей. Но если бы даже и оказалось возможным подобрать для составления покровительственного тарифа достаточное число людей, лично незаинтересованных и неспособных сдаваться на подкуп, угрозы, кумовство или лесть, то все же этим людям пришлось бы употреблять более чем человеческие усилия для того, чтобы не быть сбитыми с толку требованиями себялюбивых заправил и не утратить ясность мысли от их объяснений.

Составление тарифа, вместо того, чтобы быть, – как то требуется согласно покровительственной теории, – делом рассмотрения условий и нужд каждой отрасли промышленности, бывает, в сущности, просто огромной тяжбой, в которой заинтересованные стороны грозят и умоляют, подкупают и сторговываются единственно в надежде добиться для себя возможно большего покровительства без всякого внимания к справедливости и общему благу. В результате получается и всегда должно получаться введение тарифа, столь же похожего на то, чем он должен быть по теории протекционистов, как ведро краски, вылитой на забор, похоже на фрески Рафаэля.

Но это еще не все. За введением тарифа наступает пора его истолкований и пояснений судебными и административными решениями, которыми он доделывается и переделывается:

“Чем дольше какой-либо тариф продолжает свое существование, тем больше открывается в нем слабых местечек, тем больше пробивается в нем дыр, пока, наконец, благодаря влиянию целого ряда уверток, перетолкований и судебных решений, он самым нечувствительным образом не изменяется настолько, что и сами творцы его бывают не в состоянии различить в нем природных черт своего детища”011.

При системе субсидий, как она ни плоха, мы все же могли бы гораздо ближе подойти к тому, что мы желаем делать, и ближе знать то, что было сделано с нами.

ГЛАВА Х
Поощрение промышленности

Не исследуя самой цели, для которой вводят покровительственные тарифы, мы признали их непригодными, как средство. Рассмотрим теперь их цель, – поощрение отечественной промышленности.

Относительно того, что надо понимать под покровительством, не может быть различия мнений. Поощрять какую-нибудь промышленность, в покровительственном смысле, значит обеспечивать за лицами, занимающимися ею, прибыль, большую той, какую они могли бы получить сами по себе. И только лишь в той мере, в какой покровительству удается сделать это, и до тех пор, пока ему удается делать это, оно может поощрять промышленность.

Но переходя к рассмотрению тех отраслей промышленности, которым надлежит, согласно покровительственной теории, оказывать поощрение, мы наталкиваемся на крупное разногласие. Те лица, которых американские протекционисты считали своими наиболее искусными защитниками, всегда требовали покровительства для поощрения “юных” отраслей промышленности, признавая в покровительственной системе средство водворения новых отраслей промышленности в пригодных для того странах012. Отвергая с презрением мысль о поощрении всех отраслей промышленности, лица эти называли хищением и разбоем всякое поощрение производств, не соответствующих местным условиям страны или уже достаточно окрепших в ней. Обычное предлагаемое в настоящее время и практикуемое в Соединенных Штатах покровительство имеет целью, однако, не поощрение “юных” отраслей промышленности, а поощрение “отечественной” промышленности вообще, то есть всех ее отраслей. И что оказывалось на деле у нас, оказывалось на деле и повсюду. Всюду, где начиналось покровительство, введение новых пошлин не останавливалось до тех пор, пока не получали поощрения все отрасли промышленности, сколько-нибудь влиятельные в политическом отношении и допускавшие покровительство тарифами. Только лишь в новых странах и в начале развития системы покровительства возможно представлять поощрение юной промышленности единственной целью покровительства. Европейские протекционисты едва ли бы стали требовать покровительства для своей промышленности в виду ее юности, ибо различные отрасли ее существовали еще во времена римлян. Было бы явной нелепостью и у нас, в Соединенных Штатах, требовать в настоящее время покровительства для таких гигантов, как наша железоделательная, стальная или прядильная промышленность, в качестве средства для их насаждения.

Нам предстоит, таким образом, исследовать два различных предложения: предложение, что должно поощрять новые и желательные отрасли промышленности, – которое еще пускают в ход при защите протекционизма: и предложение, что должно поощрять отечественную промышленность, – с которым приходится по преимуществу встречаться, и которое наши (американские) протекционисты стремятся провести в жизнь законодательным путем.

Мне кажется, что в качестве отвлеченного предложения нельзя отрицать того, что возможны такие отрасли промышленности, которым с выгодой можно было бы оказывать временное поощрение. Некоторые отрасли промышленности, могущие, при своем развитии, стать благодетельными для общества, принуждены бывают нередко выдерживать тяжелую неравную борьбу при своем возникновении, и их развитие иногда могло бы быть с выгодой ускорено разумным поощрением. Тем не менее, в попытке различить те отрасли промышленности, которые могут окупить поощрение, мы натолкнулись бы на непреодолимые затруднения. В каждом сколько-нибудь значительном обществе, без сомнения, существуют люди исключительных способностей, и дать им, на общественный счет, обеспеченное существование и свободу исследовать, изобретать или мыслить, значило бы оказать народу самую ценную услугу. Тем не менее наверно можно сказать, что при любой из изобретенных до сего времени систем этой возможностью существовать на счет народа воспользовались бы отнюдь не такого рода люди. Ею стали бы пользоваться пролазы и сильные мира, льстецы и креатуры или почитаемые ничтожества. А те люди, которые могли бы приносить великую пользу, получая такое содержание от народа, уже в силу самых добродетелей своих, оказались бы последними, которые могли бы рассчитывать на него.

То же бывает и с поощрением борющейся промышленности. Опыт всюду показывает, что политика поощрения, раз начавшись, всегда ведет к давке, из которой сильный, а не слабый, бессовестный, а не достойный, выходят победителями. Отрасли промышленности, на самом деле еще не оперившиеся, в этой борьбе из-за правительственного поощрения могут рассчитывать на успех не более, чем поросята в борьбе со взрослыми свиньями у корыта с едой. Поощрение не только направляется на те отрасли промышленности, которые не нуждаются в нем, но обыкновенно направляется на те отрасли, которые только и могут держаться благодаря ему, и таким образом приводит к явной потере для общества, отклоняя труд и капитал от прибыльных занятий. В общем, способность какой-либо промышленности водвориться и поддерживаться в известной стране в условиях полной свободы, является мерилом ее общественной полезности; и та “борьба за существование”, в которой вытесняются убыточные предприятия, представляет из себя лучшее средство определения того, какие отрасли промышленности потребны при существующих условиях, и какие – нет. Даже многообещающие отрасли промышленности скорее деморализуются и заглушаются, чем поддерживаются в здоровом росте, поощрением, при котором им дают то, чего они не заработали, – все равно, как молодой человек скорее получает зло, чем благодеяние, от состояния, достающегося ему по наследству. Те самые трудности, которые приходится преодолевать новым отраслям промышленности, не только служат для определения того, какие из них действительно нужны, но также побуждают их приспособляться к окружающим условиям и применять такие усовершенствования и изобретения, о каких никто и не подумал бы при более благоприятных условиях.

Таким образом, хотя в отвлечении и может казаться справедливым, будто некоторым отраслям промышленности благоразумно было бы оказывать поощрение, тем не менее на деле можно следовать лишь правилу: “всем давать простор и никому не оказывать предпочтения”. А если бы где почувствовалась необходимость в каком-либо изобретении или в какой-либо промышленности, полезных для общества, но убыточных с коммерческой точки зрения, то лучшим способом поощрения к ним была бы выдача субсидий или премий в случае успешного достижения цели.

Ничто лучше не доказывает бесплодности попыток создать здоровую промышленность посредством тарифов, как признанная неспособность нашей промышленности, столь долго поощряемой, стоять на собственных ногах. В первые годы Американской республики приверженцы покровительства, стремясь привить идею его к федеральной финансовой системе, требовали покровительства не для поддержания американской промышленности, а для насаждения новых производств, которые, по их словам, получая в течение немногих лет поощрение, должны были затем сделаться вполне самостоятельными. Мальчики и девочки того времени достигли зрелого возраста, сделались стариками и старухами и, за редкими исключениями, сошли в могилу. Нация, окаймлявшая тогда Атлантический океан, распространилась теперь по всему континенту, и народ, исчислявшийся четырьмя миллионами, исчисляется теперь почти шестьюдесятью; а юные отрасли промышленности, для которых робко просили тогда ничтожного, временного покровительства, до сих пор остаются еще юными по своим желаниям поощрения. Достигнув могучего роста, они с еще большей силой продолжают требовать “защиты малолетнего”, заявляя, что если им не будут оказывать большего покровительства, чем то, о каком они мечтали вначале, то они должны будут немедленно погибнуть.

Когда сенатор Соединенных Штатов Бродерик, раненый на дуэли верховным судьей Тэрри, умер, не оставив завещания, то какой-то дублинский гражданин писал к редактору газеты в Сан-Франциско, выставляя себя ближайшим родственником убитого. Он обозначал год своего рождения, показывавший, что ему было уже сорок семь лет, и заканчивал письмо, заклиная редактора помочь ему, бедному сироте, не имеющему ни отца, ни матери. Аргументация нашей младенствующей промышленности очень напоминает мне моление этого сироты.

Писатели протекционисты до сих пор еще не бросили доводов “юной промышленности”, ибо эти доводы представляют из себя единственное основание, опираясь на которое можно требовать покровительства с видом здравомыслящего человека.

Но перед лицом фактов им пришлось увеличить тот срок, какой требуется, по их словам, для того, чтобы насадить путем покровительства новую промышленность. Американский народ привык слышать, что умеренных пошлин в течение немногих лет достаточно для того, чтобы покровительствуемая промышленность могла стать на ноги и уже не бояться иностранной конкуренции. Но вот в последнем издании своей Политической экономии профессор Томсон из Пенсильванского университета заявляет нам (с. 233), что “обыкновенно времени, прожитого двумя поколениями, будет достаточно, чтобы насадить вполне какую-либо новую промышленность и привести отечественное производство в соответствие с местным спросом”.

Когда нам говорят, что два поколения должны облагать себя налогом, чтобы насадить промышленность для третьего, то мы вправе были бы спросить: “я что же это будущее поколение сделало для нас?” Тем не менее даже и такого рода обещание протекционистов не оправдывается на деле. Промышленность, которой мы оказывали покровительство в течение большего времени, чем жизнь двух поколений, нуждается теперь в покровительстве, согласно уверениям протекционистов, более, чем когда бы то ни было раньше.

Но обычным предлогом к покровительству является, как бы то ни было, в Соединенных Штатах не поощрение юных отраслей промышленности, а поощрение отечественной промышленности, во всем ее составе.

Однако, очевидно, что поощрение всей отечественной промышленности есть дело невозможное для покровительственного тарифа. Пошлины на товары, целиком производимые внутри страны, не могут, конечно, оказывать поощряющего влияния на какую-либо отрасль отечественной промышленности. Пошлины могут, так или иначе, поощрять промышленность только лишь в том случае, когда они налагаются на товары, отчасти ввозимые в какую-либо страну, а отчасти производимые внутри ее, или на товары, хотя и всецело ввозимые в какую-либо страну, однако же могущие производиться в ней. Никакой тариф в Соединенных Штатах не мог бы, например, поощрять производство хлеба или хлопка, скотоводство, каменноугольную, золотую или серебряную промышленность; ибо, не ввозя товаров такого рода, мы не только покрываем наш собственный спрос, но имеем еще некоторый излишек для вывоза. Никакая ввозная пошлина не могла бы также поощрять ни одной отрасли промышленности из того множества их, которое должно быть по необходимости ведено на месте, в роде постройки зданий, кования лошадей, печатания газет и т.п. так как эти отрасли промышленности, которым невозможно покровительствовать, составляют в совокупности значительно большую часть промышленности каждой страны, то стало быть, самое большее, чего можно достигнуть посредством покровительственного тарифа, сводится к поощрению только лишь немногих отраслей промышленности из всей массы их, существующей в каждой стране.

Однако, невзирая на этот очевидный факт, никогда не требуют покровительства для поощрения лишь тех немногих отраслей промышленности, которые только и могут быть в выгоде от тарифа. Потребовать такого покровительства, значило бы допустить, что некоторым отраслям промышленности оно будет давать особые преимущества над другими; и потому, в обычных разговорах, требуя покровительства, требуют его для всей промышленности. Если бы меня спросили, как это можно сделать, то нам ответили бы, что тариф поощряет покровительствуемые отрасли промышленности, а последние, в свою очередь, поощряют непокровительствуемые; покровительство вызывает постройку фабрик и металлургических заводов, а фабрики и металлургические заводы создают спрос на произведения крестьянина.

Представьте себе деревню хотя бы в сотню дворов. Представьте себе, что двое из крестьян этой деревни сделали бы своим односельчанам такое предложение: “Мы желаем, любезные земляки, видеть вас в большем благоденствии и, ввиду этого, предлагаем такого рода план: дайте нам привилегию собирать с каждого жителя нашей деревни ежедневно по пяти центов налога. Ни для кого налог этот не будет особенно чувствителен, ибо даже человеку, имеющему жену и восьмерых детей, приходилось бы ежедневно платить лишь какие-нибудь пятьдесят центов. Однако этого ничтожного налога было бы достаточно, чтобы дать нашей деревне двоих богатых жителей, имеющих возможность вести порядочный расход. Мы сразу стали бы жить на широкую ногу. Мы увеличили бы наши дома, устроили усадьбы, завели экипажи, прислугу, стали бы задавать пиры и более свободно пользоваться услугами торговцев. Через это мы дали бы толчок торговле и вызвали большой спрос на труд. Это, в свою очередь, повело бы к большему спросу за земледельческие продукты, который дал бы возможность окрестным земледельцам предъявлять больший спрос на товары торговцев и труд ремесленников. Таким образом все мы стали бы благоденствовать”.

Ни в одной стране на свете не найдется такой деревни, которая приняла бы подобное предложение. Но оно, однако, отнюдь не более нелепо, чем доктрина, будто, поощряя некоторые отрасли промышленности, поощряют всю промышленность.

Единственный путь, каким мы могли бы сделать хотя бы только попытку к поощрению всей промышленности, состоял бы в выдаче премий или субсидий. Замени мы, в качестве средства для поощрения промышленности, пошлины субсидиями, и поощрение тех отраслей промышленности, которые остаются теперь лишенными поощрения от тарифа, не только стало бы возможным для нас, а сделалось бы прямо роковой необходимостью, ибо отнюдь не в природе человека, чтобы земледельцы, скотоводы, строители, издатели газет и т.п. производители соглашались выплачивать субсидии другим промышленникам, не требуя их для своего брата. Мы не имели бы, собственно, разумного основания остановиться на этом пути до тех пор, пока все виды промышленности, до уличной чистки сапог включительно, не стали бы получать субсидий. Однако, очевидно, что результатом такого поощрения всех и каждого было бы общее разорение. Так как распределяться могло бы лишь то, что собиралось в налогах, за вычетом затрат на их собирание, то, понятно, никто не мог бы получить назад в субсидиях, даже и справедливо распределенных, столько же, сколько приходилось бы ему уплачивать в налогах.

Это практическое приведение к нелепости невозможно в случае покровительственной системы, ибо при ней может быть “поощряема” только лишь малая часть промышленности в каждой стране, а расходы на поощрение укрываются в цене товаров и не замечаются массой. Собиратели налогов не требуют от каждого гражданина содействия к поощрению излюбленного меньшинства. Они посиживают в здании таможни и, облагая пошлиной ввозимые товары, дают возможность избранным производителям собирать “поощрение” со своих любезных сограждан в виде более высоких цен. Однако, как при поощрении субсидиями, так и при поощрении тарифами, выгода одного одинаково означает собой потерю для других; а так как поощрение тарифами связано с несравненно большими расходами и тратами, чем поощрение субсидиями, то и потери при нем должны стоять в более неблагоприятном отношении к выгоде. Как бы ни влияло покровительство на отдельные отрасли промышленности, а прибыль всей промышленности оно необходимо должно уменьшать: во-первых, вследствие потерь, неотделимых от самого поощрения тарифами, и во-вторых, вследствие потерь, причиняемых переходом капитала и труда от занятий, к которым они направлялись бы сами собой, к тем менее прибыльным занятиям, к которым их приходится склонять помощью подкупов. Если это не ясно нам без размышлений, то только потому, что мы всегда сосредоточиваем свое внимание лишь на одной части всего действия покровительственной системы. Мы видим громадные железоделательные заводы и многоэтажные фабрики, но не замечаем того, что те самые налоги, которые – как говорят нам, – содействовали возведению их, сделали дороже по всей стране каждый вбиваемый гвоздь и каждую исшиваемую нитку. Наше воображение бывает так же поражено, как было поражено воображение европейцев, впервые посетивших Индию. Видя расточительность и великолепие раджей, но не замечая отвратительной бедности масс, они сочли за самую богатую в мире ту страну, которая, в сущности, была самой бедной.

Но по размышлении всякий заметит, что обычно выставляемое основание для покровительства, будто оно поощряет отечественную промышленность (т.е. все ее отрасли) может бывать справедливым только лишь в одном смысле – в том смысле, в каком можно говорить о фараоне, что он поощрял еврейскую промышленность, когда заставлял делать кирпичи без соломы. Покровительственные тарифы дают больше работы в том смысле, в каком проливание масла на пол дает больше работы хозяйке, или дождь, смочивший сено, дает больше работы крестьянину.

ГЛАВА XI
Отечественный рынок и внутренняя торговля

“Мы должны допускать для торговли на наших внутренних рынках лишь наших отечественных производителей”. Это выражение многим кажется подобным выражению: “Мы должны допускать для пастьбы на наших выгонах лишь наш собственный скот”, – тогда как на самом деле оно имеет смысл, одинаковый с выражениями: “Мы должны допускать для еды за нашим столом лишь блюда, приготовленные собственными руками”, или “Мы должны допускать для нашего перемещения лишь ходьбу на собственных ногах”.

Что же такое это отечественный рынок, на который мы, следуя протекционистам, отнюдь не должны допускать иностранных продуктов? Разве он не представляет отечественного спроса, – спроса на удовлетворение наших собственных нужд? А если так, то утверждение, будто мы должны допускать на наш рынок лишь отечественных производителей, ничем не будет отличаться от утверждения, что мы должны допускать удовлетворение наших потребностей лишь при помощи наших личных усилий. Словом, применяя такого рода утверждение к индивидуумам, нам пришлось бы требовать, чтобы никто не ел кушанья, изготовленного другим лицом, ибо иначе мы лишали бы себя удовольствия приготовлять для себя кушанья, или чтобы никто не пользовался лошадьми и железными дорогами, ибо иначе мы лишали бы упражнения свои собственные ноги.

В недавнее время английские протекционисты (а они далеко еще не вымерли в Англии) сильно нападали на правительство за то, что оно делало крупные заказы не английским, а немецким заводам. Случилось так, что немцами был изобретен новый порох, известный под именем “какао”, который в тяжелых орудиях дает большую скорость снарядам, при меньшем давлении, и этим порохом немедленно стали запасаться все континентальные державы. Откажись английское правительство от покупок у иностранных производителей, и английские корабли, в случае войны, которая представлялась тогда неизбежной, оказались бы в очень незавидном положении.

Следуя всецело политике покровительства, страна, не имеющая собственного угля, в случае войны принуждена была бы пользоваться лишь парусными судами; а страна, не производящая железа, – защищаться лишь луками и стрелами. Но как во время войны политика допущения на отечественные рынки лишь отечественных производителей ставила бы страну, следующую ей, в очень опасное положение, – так и во время мира при всевозможных условиях политика эта приводила бы к подобным же результатам. Строго оберегать внутренний рынок за отечественными производителями значило бы лишать себя участия в тех выгодах, которые дают другим странам их естественные условия и особые способности их жителей. Не растут у нас бананы, и мы не должны были бы есть бананов. Нет у нас резины в числе отечественных произведений, и мы должны были бы отказываться от целой тысячи ее применений. Может получаться соль в нашей стране лишь посредством выпаривания морской воды, и мы должны были бы продолжать добывание соли путем выпаривания, невзирая на то, что в других странах сама природа выполнила это дело и дала уже кристаллизованную соль в количестве, достаточном не только для жителей этих стран, но также и для нас. Не можем мы выращивать хинного дерева, и нам оставалось бы дрожать от лихорадки и умирать от малярии; а так как вещество, притупляющее местную чувствительность, не представляет из себя отечественного продукта, то и при глазных операциях мы не могли бы избавить себя от страшных мучений. То же было бы и в отношении всех продуктов, производство которых, благодаря особому развитию промышленности, составляет как бы достояние известных народов. Оберегать наш внутренний рынок за отечественными производителями значило бы ограничивать мир, в котором мы можем находить удовлетворение своих нужд, лишь пределами собственной страны, все равно как бы мала она ни была. И налагать какое бы то ни было стеснение на ввоз значило бы, в той мере, в какой оно производило бы свое действие, лишать себя удобств для удовлетворения своих желаний.

Если бы жителям какой-либо местности запрещено было покупать у кого бы то ни было, за исключением одного местного торговца, так что тот мог бы держать товары, какие ему нравится, продавая их по ценам, какие ему заблагорассудится назначить, – то такой порядок мог бы быть на руку этому торговцу. Но кто стал бы утверждать, что он был бы выгоден для всех жителей? Если бы были ограничены число и размеры окон, то это могло бы быть выгодно для газового общества, но едва ли было бы выгодно для города. Сломанные руки и ноги дают доход хирургам, но была ли бы выгода для жителей города, если бы запрещена была очистка от льда тротуаров, с целью поощрения хирургии? Однако как раз подобным же путем влияют покровительственные тарифы. С экономической точки зрения не существует никакой разницы между стеснением ввоза железа, ради поощрения железопромышленников, и стеснением санитарных улучшений, ради поощрения гробовщиков.

Пытаться сделать народ благоденствующим, препятствуя ему покупать у других народов, столь же нелепо, как пытаться сделать какого-нибудь человека благоденствующим, препятствуя ему покупать у других людей. К чему могла бы повести попытка такого рода в случае отдельных лиц, это мы можем видеть на том образе действий, который со времени его применения в ирландской земельной агитации получил название “бойкотирования”. Капитан Бойкотт, которому принадлежит незавидная слава превращения своей фамилии в глагольную основу, был на самом деле “покровительствуемым”. Вокруг него, благодаря соседскому постановлению, был устроен покровительственный тариф более действительный, чем тот, какой мог быть установлен парламентом. Никто не должен был продавать ему своего труда; никто не должен был продавать ему молока, хлеба или мяса, вообще, услуг или товаров какого бы то ни было рода. Но вместо того, чтобы сделаться благоденствующим, этот многопокровительствуемый человек должен был спасаться из того места, где на его рынок допускались лишь его собственные произведения. То, чего хотят от нас протекционисты, требуя, чтобы мы допускали на свой внутренний рынок лишь отечественных производителей, есть, в сущности, то самое, что делала Земельная лига с капитаном Бойкоттом. Они хотят, чтобы мы бойкотировали самих себя.

С целью убедить нас, что это было бы на нашу пользу, они расходуют немало остроумия. Утверждают, во 1-х, что стеснения иностранной торговли благодетельно потому, то внутренняя торговля бывает выгоднее, чем иностранная; утверждают, во 2-х, что если бы даже эти стеснения побуждали народ платить более высокие цены за те же самые товары, то все же действительная стоимость этих товаров не была бы повышена; и в 3-х, утверждают, что если бы даже стоимость их повышалась, то народ все же получал бы ее обратно.

Как это ни странно, а первое из этих утверждений опирается на авторитет Адама Смита. В главе V книги II “Богатства народов” встречаем такое местечко:

“Капитал, который употребляется на покупку в одной части страны товаров, производимых этой страной, для продажи их в другой части той же страны, обыкновенно замещает при каждом таком обороте два различных капитала, которые были применены к земледелию или мануфактурной промышленности этой страны, и через это дает возможность продолжать их применение к этим занятиям... Капитал, который употребляется на отправку шотландского мануфактурного товара в Лондон и на выписку английского хлеба и мануфактурных произведений в Эдинбург, необходимо замещает при каждом таком обороте два британских капитала, которые были заняты в земледелии или мануфактурной промышленности Великобритании.

Капитал, употребляемый на покупку иностранных товаров для внутреннего потребления, когда они покупаются на произведения отечественной промышленности, тоже замещает при каждом таком обороте два различных капитала, – но лишь один из них бывает занят развитием отечественной промышленности. Капитал, который употребляется на отправку британских товаров в Португалию и на привоз в возврат португальских товаров в Великобританию, замещает при каждом таком обороте только лишь один британский капитал. Другой замещаемый капитал есть уже португальский. И, стало быть, хотя бы обороты иностранной торговли предметами отечественного потребления совершались столь же быстро, как обороты внутренней торговли, все же капитал, занятый в ней, оказывал бы лишь половину поощрения отечественной промышленности или отечественному производительному труду”.

Это удивительное предложение, значения которого Адам Смит, видимо, никогда не понимал013, представляет из себя одну из тех несообразностей, к которым он волей-неволей пришел, когда покинул ту истинную точку зрения, с которой труд рассматривается, как первый фактов производства, и стал признавать первым фактором капитал, – заблуждение, с того времени затемняющее политическую экономию. Это местечко с одобрением цитируется протекционистами и кладется ими в основу утверждений даже более нелепых, чем те, какие возможно построить на нем. Однако нетрудно обнаружить путаницу в рассуждении Смита. Оно ничуть не отличается по существу от того рассуждения, помощью которого один ирландец производил деление поровну между троими: “две штуки вам двоим, две штуки мне”, – и путаница в нем обусловливается введением термина “британский”, обнимающего своим значением оба ранее употребленные термина – “английский” и “шотландский”. Подставляя вместо терминов, употребленных Адамом Смитом, другие термины, стоящие между собой в том же отношении, мы могли бы получить целый ряд столь же ценных предложений, в роде, например, такого: если епископалы торгуют с пресвитерианами, то протестанты получают два барыша, – тогда как если пресвитериане торгуют с католиками, то протестанты получают только один барыш; стало быть, торговля между протестантами вдвое выгоднее торговли между протестантами и католиками...

В примере Адама Смита взяты две партии британского товара – одна находится в Эдинбурге, другая – в Лондоне. При внутренней торговле, которую он предполагает, обмениваются эти две партии британского товара; но если бы шотландский товар был отправлен в Португалию, вместо Англии, и в обмен привезен португальский товар, то обменивалась бы лишь одна партия британского товара. Произошло бы лишь половинное замещение в Великобритании, но при этом было бы и половинное перемещение. Отосланный эдинбургский товар был бы замещен, ибо он оставался еще на месте. В одном случае было бы пущено в оборот количество британского товара вдвое большее, чем в другом, и, следовательно, двойной барыш означал бы собой лишь равную прибыльность.

Не более состоятельна та аргументация, посредством которой стараются убедить, что нет никакого лишения для народа, когда его заставляют уплачивать более высокие цены отечественным производителям за товары, которые он мог бы получить дешевле из-за границы. Действительная стоимость товаров, говорят нам, определяется не ценой их, а тем трудом, который требуется для их произведения. Пусть более высокая заработная плата, процент, налоги и прочее делают невозможным производство известных предметов в одной стране по столь же низким ценам, как в другой. Но если для произведения этих предметов требуется в этой стране не большее количество труда, то и действительная стоимость их там будет не выше. А отсюда заключают, что таким образом народ может ничего не терять, ограждая себя от более дешевых иностранных продуктов.

Заблуждение, в этом случае, кроется в допущении, будто равные количества труда всегда дают равные результаты. Первоклассный портретист мог бы, пожалуй, белить потолки не с большей затратой труда, чем простой маляр; тем не менее для него было бы несомненной потерей, если бы он стал расходовать время, в которое он мог бы зарабатывать плату портретиста, на беление потолка, который могли бы выбелить ему за плату маляра. Его потеря была бы не менее реальна и в том случае, если бы он решился выравнивать свой доход, посвящая силы белению потолков наравне с писанием портретов. Подобным же образом, всякий вопрос о том, прибыльнее ли приобретать известный предмет путем отечественного производства или посредством привоза из чужих стран, должен определяться не количеством труда, потребного для изготовления этого предмета внутри страны и за границей, а отношением производительности труда при изготовлении этого предмета к производительности труда при изготовлении других предметов. Отношение это выражается в цене; хотя цены предметов и не указывают точно количества и качества труда, потребного для произведения этих предметов при всевозможных условиях времени и места, тем не мене они делают это для данного времени и данного места. Если в известное время в известном месте такой-то товар не может быть произведен по столь низкой цене, по какой он может быть получен путем ввоза, то это еще не служит доказательством того, что товар этот может быть произведен в данном месте с большей затратой труда, но доказывает, что труд там может иметь более прибыльное занятие. А когда промышленная деятельность народа отклоняется от более прибыльных к менее прибыльным применениям, то, хотя капитал и труд, отклоненные таким образом, и могут быть вознаграждены пошлинами и субсидиями, – народ в его целом необходимо должен терять.

Довод, будто более высокие цены, которые могут, благодаря тарифу, назначать некоторые отечественные производители, не заключают в себе потери для тех, кто выплачивает их, – таким образом излагается: “Я никогда не производил никакого железа и никогда не имел в производстве его никакого интереса, кроме гражданского, общегосударственного. Но я покупал и потреблял железа на многие тысячи долларов в виде печатных станков, машин, котлов, кровельных листов и т.п. в моем интересе, скажете вы, иметь дешевое железо. Конечно. Но в действительности я покупаю железо (в конце концов) не на деньги, а на продукт моего труда, т.е. на газеты; и для меня лучше было бы платить семьдесят долларов за тонну железа, произведенного людьми, которые могут покупать и покупают американские газеты, чем платить за тонну пятьдесят долларов людям, которые почти никогда не видят и не покупают моих произведений. Цена американского железа на деньги может быть выше, но его действительная стоимость для меня ниже стоимости британского железа, а в таком положении, как я, находится огромная масса американских крестьян и других производителей обмениваемого богатства”014.

Ошибка здесь кроется в допущении, будто способность известных лиц покупать американские газеты обусловливается тем, что они производят железо, тогда как на самом деле она обусловливается их производительной деятельностью в какой бы то ни было области. На железо не покупают газет, и ни один издатель газеты не покупает железо на газеты. Сделки такого рода совершаются на деньги, которые представляют собой не одну какую-либо форму богатства, а ценность во всевозможных формах. Если бы те люди, на которых ссылается г. Грили, вместо железа производили что-нибудь другое, что обменивалось бы на британское железо, то г. Грили, покупая это иностранное железо, все равно бы, в сущности, обменивал свой труд на труд этих людей. Добавочные двадцать долларов на тонну, которые он принужден был бы платить за железо из-за тарифа, представляли бы потерю для него, взамен которой никто не получил бы выгоды. Ибо при том предложении, которое делает г. Грили, – будто тариф необходим для того, чтобы дать американским производителям железа то самое вознаграждение, какое мог бы иметь их труд в других занятиях, – следствием тарифа была бы просто необходимость затрачивать труда на семьдесят долларов там, где можно было бы расходовать его лишь на пятьдесят. Создавать такое положение значило бы необходимо уменьшать богатство страны в его целом и сокращать тот фонд, который идет на покупку газет и других предметов. Потеря в этом случае была бы потерей того же рода и потерей столь же несомненной, как в том случае, если бы г. Грили принудили пользоваться трудом портретных живописцев для окраски своих потолков.

Более распространенные формы того же довода, будто покровительство обходится ни во что народу, едва ли нуждаются в анализе. Если бы, как утверждают, потребители ничего не теряли от более высоких цен, которые приходится платить им из-за тарифа, – ибо эти цены уплачиваются своему же народу, – то и производители ничего не теряли бы, если бы им приходилось продавать своим согражданам товары ниже их стоимости. Если рабочие должны вознаграждаться за более высокие цены товаров возросшим спросом на их труд, то и фабриканты должны бы вознаграждаться за более высокие цены на труд возросшим спросом на их товары. Короче. С доводами такого рода можно было бы обращаться к кому угодно безразлично, и в случае повышения и в случае понижения цен на что бы то ни было. Жалуются фермеры на слишком высокие железнодорожные тарифы, и им можно было бы доказать, что они подымают много шума из ничего; требуют рабочие повышения платы, и оказывалось бы, что они затевают лишь пустую смуту, причем выходило бы, что и предприниматели со своей стороны поступали бы безрассудно, добиваясь понижения заработной платы.


001 Лекция, читанная студентам калифорнийского университета "об изучении политической экономии" в апреле 1877 г.
002 Что протекционисты-писатели сознают эту нелепость, видно из их постоянных усилий внушить идею, слишком ложную, чтобы ее явно можно было выразить, будто нации не суть чисто произвольные деления человечества, а представляют из себя естественные или божественно предначертанные деления его. Сошлемся, чтобы не умножать примеров, на профессора Роберта Томсона (Thompson). В своей "Политической экономии" он определяет нацию, как "народ, говорящий одним языком, живущий под одним управлением, и занимающий непрерывную поверхность. Эта поверхность есть округ, которого естественные границы указывают на то, что он предназначен для поселения независимого народа". Это определение напечатано крупным шрифтом, а внизу добавлено мелким: "лишь второй пункт этого определения должно считать существенным". Однако, несмотря на допущение, что "нация" есть чисто произвольное политическое деление, профессор Томсон всюду в своей книге старается внушить уму читателя совсем иное представление, говоря то о "существовании наций, как частей мирового порядка, предназначенного Провидением", то о "предназначенных Провидением границах между нациями" и т.п.
003 "Таково, значит, наше положение в отношении торговли... она должна обменивать произведения различных поясов и климатов, следуя в своих движениях через океаны по линиям долготы более, чем по линиям широты" (Гораций Грили, Политическая экономия, с. 39). "Законное и естественное торговое движение совершается скорее вдоль меридианов, чем по параллелям широт" (Проф. Роберт Эллис Томсон, Политическая Экономия, с. 217)
004 "По моему мнению, главной целью истинной политической экономии должно быть превращение праздных людей и бесполезных меновщиков и торговцев в обычных действительных производителей богатства" (Гораций Грили, Политическая экономия. С. 29).
005 Octroi, или думская пошлина с товаров, ввозимых в города, до сего времени собирается еще во Франции, хотя и была отменена там во время Революции. Она является пережитком местных таможенных сборов, некогда существовавших во всей Европе, которыми отделялись губерния от губернии и города от деревень. Кольбер, первый Наполеон и Германский таможенный союз сделали многое для облегчения и уничтожения такого рода стеснений торговли, достигая через это благих результатов, которые протекционисты иногда приписывают установлению нынешних тарифов.
006 В последнее время (1886) лицами, заинтересованными в удержании косвенных налогов, предлагался более чем бесполезный план израсходования огромных сумм на защиту наших берегов броненосными укреплениями.
007 "Тарифы для дохода нигде не должны иметь места. Вмешательство в область торговых отношений может быть терпимо только лишь как мера самоограждения" (Г. К. Кэри. "Прошедшее, Настоящее и Будущее". С. 472).
008 В некоторых случаях ввозная пошлина, налагаемая в одной стране на продукты другой, понижая цены вывозящей стране за счет ренты, может также в известной мере падать на иностранных землевладельцев. Джон Стюарт Милль утверждает также (Политическая экономия, книга V, гл. III), что налоги на привозимые товары падают отчасти не на иностранных производителей, у которых мы покупаем, но на иностранных потребителей, которым мы продаем, - ибо пошлины эти увеличивают цены вывозимых нами продуктов. Но это может иметь лишь тот смысл, что вред, который мы причиняем себе покровительством, отзывается в известной мере также на тех, с кем мы находимся в торговых сношениях. И даже если бы ввозные пошлины увеличивали для иностранцев таким путем стоимость того, что они получают от нас, и через это до известной степени делали их участниками в наших потерях, все же пошлины эти не избавляли бы нас от невзгод при конкуренции с иностранцами. Положим, например, что наши пошлины на ввозимые товары могут иногда, хотя в ничтожной степени, повышать цену, которую английские потребители уплачивают за наш хлопок, пшеницу или масло; тем не менее, увеличенная стоимость производства в Соединенных Штатах, несомненно, в гораздо большей мере должна влиять в том смысле, чтобы давать английским производителям преимущество перед американскими на тех рынках, где они конкурируют, и давать англичан способными захватывать львиную долю в приокеанской мировой торговле.
Точное обозначение действия системы обложения на условия международной торговли есть, как бы то ни было, скорее предмет теоретических настроений, чем практического интереса. Общим заключением всегда будет приводимое нами в тексте, - что хотя мы и не можем вредить себе, не вредя также другим, а все же налогособирательная способность правительства по существу ограничивается пределами его территории. Наиболее ясное исключение представляет собой случай вывозных пошлин, когда они налагаются какой-либо страной на предметы, составляющие монополию этой страны, подобно каучуку в Бразилии или гаванскому табаку на острове Куба)
009 Влияние таможенного покровительства на прибыль в покровительствуемых отраслях промышленности будет более подробно рассмотрено в главе XVII.
010 Из массы примеров приведем один. Согласно последнему тарифному постановлению, вступившему в силу с июля 1883 г., пошлина на материалы, употребляемые для изготовления рюша и мелких полотняных изделий, была повышена с 35 на 125 процентов, хотя пошлина на самые изделия эти сохранена была прежняя, в 35 процентов. По словам производителей этого товара, - как то видно из их докладной записки секретарю казначейства, - ими не только покрывался спрос американского рынка, но ежегодно отправлялось еще тавра на сотни тысяч долларов в Канаду, Вест-Индию и другие страны. Благодаря машинам, которые применялись ими, они все же имели возможность конкурировать с европейскими фабрикантами, несмотря на пошлину в 35 процентов, которой был обложен материал. Но пошлина в 125 процентов не только сделала невозможным этот вывоз, а повела еще к такому ввозу товара из Англии, что, по словам записки, теперь тысячи рабочих остались без дела, и три четверти всех фабрикантов, занятых этой промышленностью, вконец разорены. Этого, конечно, не имел в виду конгресс. А рюшевая промышленность представляет из себя лишь одну из множества мелких отраслей промышленности, сбитых и задавленных при последней тарифной свалке.
011 По сведениям финансового ведомства, в одном только Нью-Йоркском Южном округе в настоящее время (февраль 1896 г.) имеется свыше 2300 еще не рассмотренных тарифных дел), и пошлины повышаются или понижаются при помощи перестановки занятой наборщиком или при помощи произвольных толкований, нередко очень подозрительного свойства, которых никто не мог предусмотреть, так что, как наивно замечает Гораций Грили (Политическая экономия. С. 183)
012 "Всякий, просматривающий Доклад о мануфактурах Александра Гамильтона, сочинения Матфея Кэри, Езекии Найльза и их товарищей, речи Генри Клея, Фомы Ньютона, Якова Тода, Вальтера Форуорда, Ролинна Меллери и других юристов, поборников покровительства, а также послания наших первых президентов, губернатора Симона Снейдера, Георга Клинтона, Даниила Томкинза, Де-Уитт-Клинтона и других, - не можем не заметить, что они боролись не из-за поддержания, а из-за создания отечественных мануфактур" (Гораций Грили. Политическая экономия, с. 34).
013 Несколько далее Адам Смит развивает это предложение до бессознательного reductio ad absurdum. Он говорит: "Капитал, занятый во внутренней торговле, может... иногда сделать двенадцать оборотов или быть отсылаемым и возвращаемым двенадцать раз, прежде чем капитал, занятый в иностранной торговле предметами отечественного потребления, сделает один оборот. Стало быть, если бы капиталы эти были равны, то первый мог бы доставить в двадцать четыре раза более поощрения и поддержки отечественной промышленности, чем второй". Это все то же, как сказать, что хозяин гостиницы, который позволяет своим посетителям оставаться у него лишь один день, может при равных удобствах доставить людям и животным услуг в двенадцать раз больше того хозяина, который позволяет каждому посетителю оставаться у него двенадцать дней.
014 Гораций Грили. Политическая экономия. С. 150.


Покровительство или Свобода торговли 1 часть;
Покровительство или Свобода торговли 2 часть;
Покровительство или Свобода торговли 3 часть;